Как мы помним, история с Харви Вайнштейном подняла огромную волну признаний актеров и актрис в самом разном. Мы увидели обвинения и оправдания, камин-ауты и аргументацию в защиту и много-много пересудов, постов в ФБ, колонок в СМИ, заявлений на ТВ. Что ж, самое время для Комитета поэтики разобраться, что вообще происходит. Для этого, как всегда, нужно задать ряд правильных вопросов.
С чего все началось?
Стоит напомнить, что несколько актрис заявили, что известный продюсер, обладатель премии "Оскар" Харви Вайнштейн требовал от них секса методами разной степени интенсивности. Например, Асия Ардженте заявила о принудительном оральном сексе. Это имело эффект разорвавшейся бомбы. Посыпались самые разные признания со всех уголков планеты про то, как продюсер домогался до женщин. Даже в России нашлись жерты Харви. В общем, выяснилось, что строчки из песни Тимура Шаова "сценарист - наркоман, а продюсер - распутный ублюдок, это вам не Мосфильм, а гнилое нутро Голливуда" - не ирония, а самая что ни на есть правда.
В России, впрочем, актрисы сказали, что никакого харрасмента у нас в стране нет, а бывшая жена Егора Кончаловского Любовь Толкалина вообще заявила буквально следующее (кстати, если вы не знали, как выглядит легитимация Стокгольмского синдрома - это именно оно.):"Вообще как можно мужчину обвинять в сексуальных домогательствах, разве он не для этого существует на свете? Если у него есть власть, которой он таким вот образом пользуется, — то хорошо. Это же прекрасно, когда сексуально домогается тебя человек, у которого такая огромная власть, разве нет?"
Естественно, общественная реакция ожидаемо поделилась на две категории. Первая начала осуждать тех, кого обвинили и тех, кто признался самостоятельно. Вторая часть встала в третью позицию и начала защищать. "А чего они раньше молчали?" "Да они просто неудачники и пытаются отмутить это?" "Да так вообще все везде работает!" "Да они же получили все, что хотели, вот их роли!" Ну и, конечно, началась кампания по бугагированию на эту тему.
Почему именно сейчас?
Это один из самых резонных вопросов. Почему эти актрисы и актеры (впрочем, не только актеры и актрисы, все мы помним акцию "Я не боюсь сказать" в Фейсбуке) начали признаваться в совершенном относительно них сексуальных атак именно сейчас? Если отвечать просто, то ответ таков: "потому что сейчас можно, а тогда было нельзя". Но вообще отвечать простым ответом на такой сложный вопрос тоже как-то странно. Поэтому попробуем посмотреть на ситуацию, воспользовавшись аппаратом великой науки социологии.
Итак, к 20 веку в процессе модернизации в Европе (и Россия тут абсолютная Европа, воспринимавшая, в основном, континентальные культурные образцы) сложилось такая система взаимоотношений, которую социологи назвали "культура стыда". Ранее, до нее, существовала "культура вины", когда человек ощущал свою ответственность, в первую очередь, перед богом. Но все изменила Реформация, 500-летие которой мы отпраздновали буквально вчера, 31 октября. Карл Маркс справедливо заметил, что протестантизм "превратил попов в мирян, превратив мирян в попов".
Бог из трансцедентной фигуры стал совокупностью конкретных проявлений в повседневных интеракциях с другими людьми. Поэтому выглядеть плохо в глазах других людей стало равно тому, чтобы выглядеть плохо в глазах бога. Это и сформировала ту самую протестантскую этику, последствия которой настолько обширны, что лучше вы почитайте на эту тему фундаментальный труд Макса Вебера, а у нас тут ограниченное количество знаков.
Так вот, кроме культуры стыда, модернизационный этап закрепил, кодифицировал и множество правил совместного проживания, наделив серьезным объемом прав некоторые меньшинства (в основном, белых взрослых мужчин англосаксонского происхождения и протестантского вероисповедания) и официально урезав права всех остальных. А там, где у законов не доходили руки, поведение регулировали другие устойчивые социальныеинституты. Про честь Комитет поэтики уже подробно написал тут. Вторым таким институтом стал стыд.
Что такое стыд?
Стыд - это такой формат чести для бедных и не настолько полноправных. Например, королю никогда не могло быть стыдно, потому что он выше всех. Стыдно может быть или перед равными или перед высшими. Поэтому, естественно, чаще всего, стыдили детей и женщин, позором покрывался тот, кто не смог выплатить долги, стыдно было за свое поведение, если ты нарушал вековые устои и практики. Стыдно было рассказывать то, что творится внутри твоего сообщества, "выносить сор из избы". Стыдно было признаваться в чем-то ужасном, что сделали с тобой внутри этого сообщества.
Естественно, на вооружение стыд взяли все социальные институты, которые бы желали большей власти и принуждения - семья, церковь, государство, профессиональные сообщества. Поэтому у стыда была и позитивная роль - например, профессиональные стандарты. Стыдно было делать что-то плохо, ведь это твоя репутация, тебе стыдно перед коллегами по цеху. Но в этой амбивалентности стыд все больше и больше становился помехой для позитивного роста внутри систем.
Потому что стыд стал одним из лучших инструментов того, чтобы скрыть проблемы.Подросткам было стыдно признаться в том, что их совращали священники. Женщинам было стыдно признаваться, что их избивают мужья и насилуют отцы мужей (да-да, вот они, ваши "традиционные ценности", такое было в порядке вещей, почитайте "казацкую" классику вроде "Тихого Дона" или, скажем, "Тени исчезают в полдень"). Небогатому студенту было стыдно признаться своим однокашникам по престижному вузу, что у него нет средств для совместной поездки на горнолыжный курорт. При помощи стыда умело скрывались три кита управления людьми: насилие, неравенство и двойные стандарты.
Что происходит сейчас?
Итак, мы видим, что сейчас, благодаря прорыву в социальных правилах и коммуникационных технологиях мы видим следующие тренды:
- неприятие насилия в любой его форме. Прямое, косвенное, символическое, языковое - придумывайте и выбирайте на вкус.
- эмансипация и увеличение доступа к тому, чтобы управлять своей жизнью более самостоятельно. Вот этот вот "неоконсервативный поворот" на Западе - это тоже часть этой эмансипации: люди, не имевшие голоса, вроде малообразованных жителей Среднего Запада или севера Англии теперь могут заявить о себе часто не менее громко, чем элиты Новой Англии или юга Лондона.
- нарастающая публичность и информационная прозрачность. Просто технологически теперь любой человек может хотя бы сказать вслух "меня обижают"и может быть услышанным.
- космополитизм и количество потенциальных точек столкновения с Другим.
В силу уже упомянутой прозрачности, ежедневно происходят столкновения культур, которые долгое время были изолированы друг от друга, и потому на первый взгляд кажутся дикими и разрушительными друг для друга.
Это все является очень питательной почвой для конфликтов. Мы живем с вами в интересную эпоху, которую Жиль Делез охарактеризовал бы как "сингулярность". Сейчас одновременно в социальном пространстве сосуществует сразу несколько норм: старые еще не отжили свое, а новые еще не установились. И потому внутри этого пространства разом существует несколько потенциальных вариантов развития ситуации.
В предыдущих исторических моментах подобного сосуществования случались чудовищные события. Как только те, кто долгое время был заглушаем и принижаем социальными институтами, получают голос в результате технологических изменений, это было равносильно взрыву. Книгопечатание и Реформация от "еретиков", которых долго и усердно жгли католики, развязали религиозные войны невиданной силы, и "инквизиция" от протестантов была даже более свирепой, чем даже католическая. Достаточно вспомнить, что творили кальвинисты в Швейцарии или гуситы в Чехии.
Массовая печать газет, радио и марксизм дали голос широкому слою неимущих, и мы прекрасно знаем последствия. И все же с течением времени человечество научилось вырабатывать технологии все менее и менее кровопролитных вариантов смены парадигм.Католики и протестанты просто убивали друг друга без разбора. Санкюлоты хотя бы придумали суды, но продолжали убивать без разбора. Нацистских преступников судили и к смертной казни приговорили лишь некоторых, остальные получили тюремные сроки, в зависимости от участия.
Какое отношение это все имеет к обвинениям?
Да самое прямое. Большое количество людей, не имевших в значительной степени равного участия в своей жизни, заявили - нет, мы больше не готовы с этим мириться. Старая норма нам не нравится. Мы хотим, чтобы все было по-другому. Появились волны разоблачения насилия по отношению к детям, которые вообще не имели самостоятельного права голоса и были собственностью отцов. То же самое - и с женщинами, еще Джон Леннон говорил, что "женщины - это новые чернокожие".
Изменившаяся коммуникационная ситуация в развитых странах дала сигнал: "Все, теперь не стыдно". Если ты признаешься в том, за что раньше тебя бы ошельмовали, ты получишь поддержку, признание и солидарность. Для этого и начались все эти "я не боюсь сказать" и прочие акции. Более того, публичность стала главным (и часто - единственным) оружием против людей, которые обладают реальной властью. Обратите внимание на то, кто все эти люди, которых обвинили в домогательствах. Это сильные мира сего. Это люди, управляющие миллиардами долларов и тысячами человеческих судеб. Они на вершине власти. Поэтому особенно смешно, когда их пытаются выставить "жертвами травли".
"Травля", уважаемые господа, это когда более сильный воздействует на более слабого. А у вас не осталось ничего, и вам некуда деться. Когда школьника закрывают в туалете для девочек более сильные мальчики и не выпускают - вот это травля. Когда влиятельный продюсер использует все свои связи, чтобы перекрыть кислород актрисе, отказавшей ему, и ей некуда деться - это травля. Когда писателя и поэта ведомственные подпевалы выкидывают отовсюду, не дают печататься, но и на Запад не выпускают, и он вынужден работать кочегаром - вот это травля.
А у этих людей после обвинений и отставок, в основном, все в порядке. У них остались их миллионы и особняки. Их прежний круг, конечно, какое-то время поделает вид, что осуждает, но они пройдут какой-нибудь модный курс лечения от зависимости, публично покаются, и им даже поаплодируют. И они остаются в круге более сильных, никуда оттуда эти люди не выпадают. Пока. Вайнштейн, в итоге, получил и юридические последствия своих действий.
Почему это не мелочи?
Социолог Ирвин Гофман очень убедительно показал, что вся социальная ткань, все наши "крупные социальные формы" начинаются с каждодневных мелких интеракций. Именно поэтому в вопросе "а что такого, ну подумаешь, потрогал за коленку" кроется непонимание, что именно это-то как раз и не "подумаешь". Вот казалось бы, что нам от того, улыбнулась нам кассирша, когда выбивала чек? Поздоровался с тобой малознакомый коллега в лифте? Или вообще незнакомый человек? А вот, оказывается, важно. Потому что из этих вот мелочей складывается большой социальный порядок, если мы вообще допускаем существование, что социальный порядок возможен.
В своей работе "Поведение в публичном месте" Гофман очень наглядно показывает, как мелкий проступок, будучи неуместным, будет казаться вызывающим, даже безумным. Опять же, в наше время границы приватности и публичности размылись из-за наличия социальных сетей. Мы не понимаем, где и что можно говорить. Именно поэтому сейчас такая неразбериха в том, что такое хорошо, а что такое плохо в применении к практической деятельности, к ежедневному поведению.
Что с этим делать?
Во-первых, порадоваться тому, что человечество решает такие вопросы все более и более гуманно. Еще буквально несколько десятков лет назад афроамериканские активисты создавали группы вроде "Черных пантер" и начинали убивать людей. А уж как это происходило несколько сотен лет назад - и подавно.
Во-вторых, не впадать ни в обвинительный, ни в охранительный раж. Надо следовать фактам и стараться, по возможности, все переводить в легальное поле, с одной стороны, а в общественной дискуссии соблюдать корректность.
В-третьих, получив возможность высказать и обвинить в публичной плоскости, нужно каким-то образом дать пространство для покаяния и примирения обеих сторон.
Тут интересно будет проследить опыт денацификации. Ханна Арендт в своей работе "Банальность зла" показала, как огромное, не вмещающееся в одну голову зло, распавшись на банальные, повседневные практики, прекрасно смогло раствориться в жизни немцев. Более того, тот самый протестантский стыд сыграл злую шутку. Ведь стыдно не выполнять указания, стыдно быть плохим работником, стыдно не работать и не кормить семью, если тебе дают такую возможность. А кто дает? Да вроде бы на первый взгляд те же немцы. Что получилось в итоге - стало видно не сразу, а когда стало видно, то уже выпутаться было невозможно.
Поэтому казнены были только вожди нацистского движения, все остальные получили тюремные сроки, кто-то вообще ушел от ответственности, кого-то простили, в общем, Германия так или иначе пыталась создать некоторую площадку для примирения. Не всегда удачно - левое террористическое движение в 70-ые годы стало недовольством тем, как денацификация проходит. Но главные моменты в изучении коллективных травм примерно проглядывают: спокойная общественная дискуссия, постепенная смена ключевых практик, контроль тех узких моментов, которые бы могли послужить почвой для злоупотребления. Изучение, но не оправдание.
И напоследок про стыд. Как я уже говорил, это понятие постепенно теряет то свое изначальное значение. Стыд - это сдерживающий фактор, который заставляет молчать. Поэтому лучше всего говорить, это и психотерапевты советуют. Иначе стыд превращает вас в послушных, а послушные люди легко становятся жертвами или насильниками.
"Потом пришла очередь последнего слова Эйхмана. Его надежды на справедливость не оправдались, суд не поверил ему, хотя он сделал все, чтобы рассказать правду. Суд не понял его: он никогда не был «евреененавистником» и он никогда не заставлял убивать ни одного человека. Его вина происходила из его послушания, а послушание всегда считалось достоинством". (с) Ханна Арендт "Банальность зла".