Вирус вроде бы отступает. Мы возвращаемся к нормальной жизни и становимся адекватными. Начинаем ходить на работу и друг к другу в гости.
Но не все. Недавно наша компания пыталась снова собраться, как это было раньше - в лесу с палатками и шашлыками. И вдруг обнаружилось – мы не можем сделать это в полном составе. Часть знакомых саботировали нашу встречу. Отказались это сделать напрочь, сколько ни уговаривали. Вначале я не понял причин, но позже встретил наших друзей на улице. Они, муж и жена, были в масках. Началась жара, все были с открытыми лицами, а они в намордниках.
- Эээ, ребята, - сказал я им, - расслабьтесь. И тут увидел на их лицах испуг.
Вначале я думал, что это страх людей, запуганных медициной. Ну, знаете, как бывает, поверили сводкам, насмотрелись в Сети разных ужасов. В конце концов кто-то из друзей заболел.
Оказалось, все гораздо серьезней. Я совершенно забыл к тому времени, что друзья мои относятся к протестному электорату. Тому, что борется с Путиным, кровавым режимом и прочей страшной действительностью. Я не увлекаюсь политикой, но уважаю их выбор. Кто знает, может в этом есть какой-то особенный драйв. Мы живем в свободной стране.
Но одно все же напрягло. Даже в уличной приватной беседе они боялись говорить о вирусе. Боялись шуток по его поводу и напрягались, когда затрагивали эту тему излишне вольно.
И тут до меня дошло, что они боятся, что их услышат. Услышат и, по ощущениям, заложат их старшим товарищам. То есть они боятся, что та система, в которой они находятся, узнает не о свободомыслии даже, а о самих разговорах на запрещенную их протестным политбюро тему. Им велено считать вирус главным в нынешней жизни. Шаг вправо шаг влево расстрел.
Потом это подтвердилось, они попросили не заводить таких разговоров при общих знакомых в том контексте, который мы считаем нормальным. Никаких донт вори би хэпи.
И тем таких много. Геи, мигранты, ювенальная юстиция и пропаганда насилия… Зато можно обсуждать лимит в футболе на иностранцев. Они его ненавидят, хотя не интересуются футболом. Как и Лукашенко в Белоруссии, которая им в общем-то по барабану.
Глядя на эту зашуганность, я не знаю, что думать. Это что, секта? Или тоталитарный режим, больший, чем тот, с которым они воюют?
Зачем им, молодым, в наше свободное информативное время становиться рабами чьих-то мнений свыше? Живи, казалось бы, будь собой и независим ни от кого. Зачем быть придатком чьей-либо идеологии до такой степени, чтобы бояться – вдруг кто-то тебя услышит?
Знаете, во все времена считалось, что старшие ошибочно не понимают младших. Я искренне готов согласиться с этим. Но с подобным сталкиваюсь впервые. Мы все желаем адекватности общества и справедливости. Мы, как и Цой, все время ждем перемен.
Это особенность нашей страны. Нас имеют, а мы крепчаем. Выступаем против чего-то или хотя бы держим фигу в кармане. Ненавидим чиновников, наши маленькие зарплаты и чудовищно низкие пенсии. Но при этом остаемся собой. Нас называют ватниками за это странное свойство, но мы хотим его сохранить и оставаться разными дальше.
Когда я, например, приезжаю к родственникам в другой регион, сразу вижу, насколько там люди другие. Уральцы резкие, сибиряки разухабистые, волжские смесь Пугачева со Стенькой Разиным и если надо прибьют, а женщины у них жутко красивые. Кубанцы практичные и спецы по строительству… Все очень разные, очень. Знаете, например, кто лучшие жены в мире кроме евреек? Ни за что не додумаетесь – москвички. В отличие от петербургских женщин в этом загадочном плане. Странные существа, эфемерные.
Так устроен мир. Достоевский далек от Толстого, но близок Кэндзабуро Оэ и Курту Воннегуту. Есть «Москва слезам не верит» Владимира Меньшова, а есть «Пули над Бродвеем» Вуди Аллена или «Большой Лебовски» братьев Коэнов.
Есть Моцарт, Бах и Бетховен с Чайковским. Серов, Ван Гог и Дэвид Хокни.
Но что поражает – на фоне всех этих разностей величин появилось нечто другое - новое зомбированное поколение.
Бараны.
Служащие идеологиям и боящиеся любого не одобренного их сектами чиха.
И что с этими баранами делать?