В мамином отделе все было по-прежнему. Так же стопками лежали бумаги и папки с договорами, все те же кактусы теснились на подоконнике. Но атмосфера изменилась разительно. Это чувствовалось.
Две мамины коллеги восторженно поохали: «Как же ты вырос, Зорик! Ну, прямо кавалер! Как учишься-то?»
Захар улыбался и рассказывал, что учится он хорошо, вот премию заработал. А затем спросил:
— А что вас так мало-то?»
— На оперативке все, — сухо сказала мама, — сейчас придут, поздороваешься с ними и домой. Хорошо, Захар?
Он кивнул, а сам подумал, что будет прохаживаться по коридорам, пока не увидит Коноваленко.
Но прохаживаться не пришлось.
Дверь резко распахнулась и на пороге появилась высокая женщина с неприятно-властным выражением лица.
— Кто это? – спросила она, глядя на Захара. – Почему в помещении посторонние?
— Это мой сын, — сказала мама, стараясь придать голосу твердость. – Он зашел по делу и сейчас уйдет.
— Мне нужно с вами поговорить, — сказала Коноваленко, — проходя через весь кабинет и плюхаясь в кресло.
Захар смотрел на нее, не отрываясь. Мама прошла и села напротив. Все сотрудники сбились в кучу, но выходить никто не стал.
Коноваленко любила массовые экзекуции.
…Этот маленький противный поганец, нет, не смущал, скорее, отвлекал ее. Отвлекал своим пристальным, каким—то недетским взглядом. Впрочем, наплевать на него, пусть послушает. Если начнет рыдать, то это лишний повод наорать на его мамашу: «Нечего водить сюда своих сопляков!»
— Вы скажите, Елена Ивановна, — ядовито начала Коноваленко, — за что я плачу вам зарплату?
— Да собственно…
— Нет, Вы ответьте мне! Работа выполняется из рук вон плохо! Куда идут мои деньги?
Захар судорожно глотнул и выкрикнул:
— Это не вы платите, это государство маме платит! И она хороший работник, а… не как вы!
Коноваленко прищурилась и процедила:
— Уймите своего сына! Кто Вам позволил привести его сюда?
Захар уже не слышал виноватого голоса мамы, все его мысли сосредоточились на женщине, в костюме противно-багрового цвета. Вспомнились Иринкины слова, что не любят подобные люди выставлять себя на посмешище. И…
Коноваленко вдруг замолчала и сделала странное движение спиной. Будто хотела почесать ее о кресло. Замерла. Натянуто посмотрела на столпившихся людей.
— Что с вами? — с недоумением спросила мама.
— Н-ничего.
Мама откашлялась, и, выпрямившись, продолжила:
— Так я хочу сказать, Елена Васильевна, что работу я выполняю в срок. Просто нужно учитывать то, что все не сразу подписывают…
— Прекратите немедленно! Ваши оправдания мне не нужны! Здесь не богадельня! Не хотите работать — уходите!
Захар, стиснув зубы, вновь глянул на нее. Представил тысячу щекочущих муравьев.
На сей раз, Коноваленко не выдержала. Запрокинула за спину руку и отчаянно почесалась. Кто—то неуверенно хихикнул. Она вскинула голову и очнулась. Побагровела.
Потом, переведя дыхание, Коноваленко криво улыбнулась и сказала:
— Нервы уже истрепались из-за вас! Нет, вы не работники, вы какие-то дебилы!
Тут же яростно зачесались ноги. А спина! Казалось, что если ее не почесать немедленно, то сойдешь с ума!
Коноваленко потерлась спиной о твердую боковинку кресла, одновременно, с остервенением, расчесывая ноги.
Ощущение болезненно-щекочущего раздражения кожи не проходило. И места-то все были неудобные. Между лопатками, под коленками. Даже затылок чесался.
Сзади Захара кто-то захохотал в голос. Грозная Коноваленко прилюдно скреблась, как блохастая кошка. Выгибалась, чтобы достать спину, вытягивала ноги… Потом Коноваленко скинула туфли, начала тереть ступни о ковер на полу.
— Что здесь происходит? – раздался сзади изумленный голос.
Все обернулись. Там стоял заместитель председателя Комитета, еще какие-то люди, вероятно, подрядчики. И все они воззрились на Коноваленко, которая самозабвенно чесалась, не обращая ни на кого внимания.
Как-то неожиданно набился полный кабинет народу. С бумагами, с папками. Видать, зашли по делу, да застряли, привлеченные неожиданным зрелищем.
— Э…Кхм… Елена Васильевна, будьте добры, зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет, — не глядя на нее, сказал зампред и вышел. Коноваленко встала, взъерошенная, в перекошенной юбке и пошла за ним, рассеяно почесывая бок. Кто-то хихикнул. Она ненавидящим взором поглядела вокруг и вышла, пошатываясь.
Тишина взорвалась хохотом. Все говорили одновременно, перебивая друг друга. Смеялись, утирая глаза. Мама, обессилев от смеха, присела у стола и тоже не могла остановиться.
Когда многие наконец разошлись, унося в памяти невероятную сцену, пятеро пятеро сотрудников отдела сели пить чай.
— Эх, жалко, Дима этого не видел, — сказала мама задумчиво. – Одни мы в живых остались.
«Оставшиеся в живых» согласно покивали. А толстая тетя Женя, доливая себе чай, добавила:
— Я бы записала это на камеру, и каждый день смотрела бы для поднятия настроения!
…Захар, улыбаясь, пошел домой. Мама, поцеловав его на прощание, убежала с кипой бумаг. Мраморные ступеньки лестницы были ужасно скользкие, нужно было ступать очень аккуратно. А то навернешься, мало не покажется! Внезапно, из—за стеклянных дверей на втором этаже раздался резкий голос. Захар прислушался. Неужели, опять Коноваленко?! Он осторожно приоткрыл дверь.
На площадке стояли несколько человек. И, да, Коноваленко! Ее крашеные рыжеватые кудри растрепались, губы кривила злобная усмешка.
— Как же вы мне надоели, ничего толком, не умеете делать, — повышала она голос. – Сергей Григорьевич, — обратилась она к высокому мужчине, стоявшему слева. – Вот они, мои работники. Бестолковые, все по десять раз объясняю.
Мужчина досадливо скривился, стараясь не смотреть на нее. Коноваленко же ничего не замечала, входя в раж.
— Устала я, — сказала она доверительно, склоняясь к собеседнику. – Как же я устала за них работать. Кругом сплошные бездари!
Захар помнил те времена, когда они еще жили в коммунальной квартире, в большом «сталинском доме». Помнил, конечно, мало, поскольку был совсем малышом. И в памяти осталась не общая огромная кухня со сварливыми соседками, не гулкая ванная с окошком под потолком, а стена прихожей. Ее красили много раз, но красили небрежно. Не счищали прежний слой, а сразу наносили новый. Поэтому стена была в причудливых трещинах. Захар приносил скамеечку и вглядывался в их переплетения. Соседи пугались, видя маленького мальчика, неподвижно сидящего и молчаливо глядевшего на пустую стену. И ругали родителей, которые, как они считали, так изуверски наказывают своего сына.
А он так и не смог никому объяснить, что трещины складываются в фигурки, и есть среди них уже знакомые и любимые. Мама, нежно обняв его, попросила:
— Зорик, родной, не сиди больше в коридоре. Тебе скучно в комнате?
Он кивнул. Тогда, мама показала ему буквы, и вскоре он уже забывал про все на свете, читая русские сказки из сборника Афанасьева.
Однако привычка вглядываться осталась, а затем Захар заметил, что фигурки можно увидеть не только на его любимой стене. Они могут появиться, если смотреть на узор обоев, или на складки штор, или на тени ветвей на асфальте…
А еще, если долго глядеть на какой-нибудь предмет, не моргая, не шевелясь, то все вокруг подернется дымкой, а этот предмет станет темно—серым, с четкими серебристыми границами.
… Вот и сейчас, когда он сосредоточивался, то видел эти серебристые границы, да в придачу светящиеся энергетические точки.
В серой дымке отчетливо виднелась жестикулирующая фигура Коноваленко. Он вновь призвал на помощь муравьев
Председатель Комитета вместе с заместителем и несколькими подрядчиками неторопливо шли по коридору.
— Проектно-изыскательские работы будут закончены в конце года, — начал говорить зампред и вдруг осекся, вытаращив глаза.
На площадке лестницы, окруженная оторопевшими людьми, стояла Коноваленко и чесалась. Чесалась, раскачиваясь и постанывая от наслаждения.
— Елена Васильевна, — сказал он севшим голосом.
Та не слышала, и, нагнувшись, принялась расчесывать себе ноги. Сергей Григорьевич попятился.
Захар сделал шаг назад, прикрыл дверь и скатился по лестнице.
* * *
Вечером пришла улыбающаяся мама, и, наскоро раздевшись, собрала всех на кухне.
— Ой, Зорька, — смеясь, сказала она, — ты такую картину пропустил!
— Какую? — хором сказали папа с сестрой.
Мама в лицах изображала дневное выступление Коноваленко. Захар, видя это теперь со стороны, смеялся до слез. Папа с Иринкой тоже утирали глаза. Мама же торжествующе сказала:
— Это еще не все! Это ты, Зорик, видел. А потом было еще продолжение!
— Какое продолжение? — спросила Иринка. – Ой, я не могу больше смеяться! Даже живот болит!
— Все разошлись по делам. У Коноваленко была какая-то встреча. И, как всегда, она стала ругать наших. Естественно, при подрядчике. И тут все началось по новой…
— Что именно? – спросил папа, с предвкушением.
— Представляете, идет председатель с окружением и видит Коноваленко, которая стоит и чешется, чешется! А вокруг толпа народу.
Папа с Иринкой снова рассмеялись. А мама продолжала:
— Я сама не видела, но, говорят, председатель оторопел. После этого, она унеслась домой. Что дальше будет — неизвестно, но окружающим эту картину не забыть никогда!
— Может, у нее нервная чесотка началась, — с азартом предположила Иринка.
— Я предлагаю отпраздновать это событие! – сказал папа. — думаю, Коноваленко поймет, что это первая стадия сумасшествия и необходимо срочное лечение. А иначе начнется вторая стадия, и тогда бедняга будет прыгать по стенам, воображая себя обезьяной!
Утром Захар шел в школу в прекрасном настроении. И небо за окном голубело, и птицы уже чирикали. Весна, все—таки, не за горами. А там и долгожданное лето! Бабушкина деревня, спелая клубника, речка! Здорово лежать на веранде, когда за окном льет дождь, и читать книгу, и есть пирожки, запивая сладким чаем! Именно на веранде. Потому что шум дождя слышен сильнее, не как в доме. И от этого становится еще уютнее…
В спортзале стоял шум и гомон. Физрука куда-то вызвали, и все носились, орали, как оглашенные, кувыркались на матах и пытались забраться по канату. Мишку тоже охватило буйство, он подпрыгнул и кинулся к Захару. Хохоча, они стали толкаться. Брыкались, визжали!
— Ну, ты! Глаза протри!
Захара сильно толкнули в спину. Сзади стоял Андрей Белов.
— Да нечаянно же!
— «Нечаянно, нечаянно!» — передразнил Белов. — Еще раз толкни, дам по шее!
Захар взбеленился. Он ведь и вправду нечаянно! Какого фига Белов лезет со своими угрозами! Хвастается, что ходит на дзюдо!
Захар даже не стал напрягаться, чтобы возникли светящиеся энергетические точки, просто толкнул Андрея упругим воздушным щитом.
Белов с удивленным лицом, упал на маты. Мишка воззрился на эту сцену. Взъерошенный Захар и медленно поднимающийся Белов. Со стороны казалось, что Захар с силой швырнул своего противника.
— За что ты его? — тихонько спросил Мишка, когда Белов с опаской отошел в сторону. – Мы же сами виноваты, мы ж его толкнули.
— А чего он обещал шею намылить? – строптиво сказал Захар.
— Ну, мало ли, что на словах-то скажешь.
— Не мало ли. Еще полезет, еще дам!
— Зря ты так, Захар, — неожиданно сказал Мишка и отвернулся.
…Ну и ладно! Подумаешь! А я не хочу, чтоб мне угрожали! Захар презрительно повел плечом, но на душе стало как-то мутно.
Он пошел домой, стараясь не показать, что его задела эта история. И только сел делать уроки, как примчалась ликующая мама. Она принесла огромный торт и потрясающую новость о том, что Коноваленко уволилась. И даже не стала отрабатывать две недели!
— С нами, естественно, не попрощалась, но те, кто ее видели, говорят, что она вся в красных пятнах, от расчесов, а руки даже пятнистые от зеленки. Все-таки возмездие существует!
Утром в школе, Захар подошел к Мишке.
— Ладно, Миш, я и вправду, вчера что-то зря сорвался. Мишке не хотелось ссориться, он кивнул и все пошло по-прежнему. Но Захар и сам чувствовал, что стал раздражаться по пустякам, огрызаться и хмуриться.
Чтобы прийти в себя, необходимо было отвлечься. Вспомнить о чем-нибудь хорошем. Например, о кораблях.
Захар совершенно не разбирался в кораблях. И не старался узнать больше. Он восхищался их внешним видом, таинственностью и романтикой морских путешествий, и боялся, что излишнее знание погасит это впечатление.
Над его кроватью висел плакат с «Крузенштерном». Еще маленьким, Захар увидел его в книжном магазине, застыл и не сдвинулся с места, пока озадаченные родители не купили. И всякий раз, когда становилось плохо, достаточно было посмотреть на светлые паруса, наполненные ветром, на изящный силуэт судна и радостно-безоблачное небо, как на душе делалось светлее.
Отец наклеил плакат на оргалит, покрыл бесцветным лаком и сделал рамку. И стало казаться, что это не картина, а окно. Окно, за которым море и парусник.
…Летом, когда в городе была регата, Захар долго—долго стоял у решетки моста лейтенанта Шмидта или бегал по набережной, вглядываясь в переплетение снастей и слушая перекличку экипажей. Впитывал атмосферу праздника. Истомившаяся сестра присела на швартовную тумбу и изредка безнадежно: «Ну что, пойдем?» Он мотал головой. У причала стоял барк «Седов». Он прощально гудел проходящим кораблям. Попасть на него, конечно, было невозможно, но посмотреть уже было счастьем. Вскоре, конечно, пришлось уйти домой, Пушинкина гневно топала ногой и показывала на часы.
Но назавтра Захар вновь стоял на Английской набережной. Черный борт «Седова» нависал над причалом. Народу у парапета еще не было, поэтому можно было смотреть, сколько влезет, перебегать, рассматривая величественный корабль с разных точек.
А потом случилось чудо. Седоватый мужчина с синими мальчишескими глазами, тронул Захара за плечо и весело спросил:
— Моряком хочешь стать?
Захар поднял голову, помолчал, а потом честно ответил:
— Нет. Я просто смотрю. Он… как будто из другого мира…
Мужчина посмотрел очень внимательно и кивнул:
— Да. Понимаю. Нетипичный ответ... Хочешь, на палубе побывать?
— Ага…
— Смирнов, — окликнул мужчина курсанта у трапа. — Проведи мальчика по судну, покажи.
— Есть!
Захар так восторженно заулыбался, что мужчина тоже улыбнулся в ответ:
— Ну, удачи тебе, романтик!»
Смирнов оказался веселым парнем, он охотно обо всем рассказывал, они бродили по всему кораблю. Останавливались и у огромного якоря, и у штурвала, и у металлической пластинки с датой «1921».
— А это что за пушистая штука на тросе?
— Это медведка, чтобы парус не протирался.
— А якорь как называется?
– Адмиралтейский.
И вдобавок, Захар нашел шеврон с погона. Вопросительно посмотрел: «Можно?» Смирнов улыбнулся. «Бери на память».
Судно слегка покачивалось, и, если задрать голову к верхушкам мачт, то казалось, что вышли в море.
Через час Захар спускался по трапу. На набережной было уже полно народу, многие фотографировали «Седова» и позировали на его фоне.
— А кто этот дядька, ну, который меня сюда пропустил? — спросил Захар, прощаясь со Смирновым.
— Это наш руководитель практики, классный мужик. Сюда ведь не так-то просто попасть, посторонних не пускают. Что-то он разглядел в тебе, у него нюх на хороших людей.
…Захар вспомнил седого синеглазого моряка и грустно подумал: а сказал бы ему сейчас, что он хороший человек?
…А после уроков его приостановила Татьяна Николаевна.
— Ты очень изменился, Абрамов. Понурый ходишь. Что случилось? Премия на тебя так подействовала?
Он чуть не упал. При чем тут премия? Он и забыл про нее. Ноутбук благополучно вручили, про выступление, директор, к счастью, не напоминает, да и вообще про тот конкурс никто не говорит больше.
— Да все нормально. Просто скоро конец года, устал я.
Классная тут же свернула на привычные рельсы:
— Ну, конец года еще не так скоро, и не стоит забывать, что у тебя не все благополучно с математикой…
Он торопливо сказал, что, конечно, обязательно будет серьезней заниматься математикой. Татьяна Николаевна удивилась несказанно. До сих пор, четвероклассник Абрамов, даже на словах, не брал на себя подобных обязательств.
