Будучи и этнически, и культурно русским человеком (лишь в обоих этих случаях), задайте себе вопрос: почему «великая» русская литература, являющаяся прерогативой «великого русского народа» породила сначала подражание идеям (и порой даже методам) «Великой» революции во Франции (а в сущности лишь самого «великого восстания скота»), а затем нечаевщину, пока, наконец, не стала двигателем двух «русских революций» в XX столетии, беспросветно уничтоживших это величие русского народа и его государства. — Где же, наконец, лежит этот пробел в «величии» — в народе или в его литературе?
В России давно существует культ собственной литературы. Посредственных восточных писателей здесь изучают больше, чем великих, но западных (сравните почитание в нашей стране Крылова, который просто переводил Лафонтена с самим Лафонтеном и всё станет ясно). Русские уверены, что «в Америке пишут только бульварное чтиво», хотя судьба литературы в России и в Штатах почти что идентична: она была идентична в середине XIX — начале XX века, но потом в России победила воинственная шариковщина и уничтожила литературу (да и вообще русскую культуру), а в Америке окончательно победило торгашество и так же её уничтожило, но на полвека позже — в этом смысле, Стейнбеку и Фолкнеру повезло чуть больше, чем Булгакову и Бунину. При этом главным аргументом русского читателя является высказывание: «нас читает весь цивилизованный мир». «Цивилизованный мир» — это в современных индоевропейских языках «Западный мир», а под «нас» подразумевается, прежде всего, Толстой и Достоевский.
Каким образом читается Достоевский на Западе — это отдельный разговор. Вернее всего будет сказать, что Достоевский там уже не читается, потому что мир Фёдора Михайловича стал реликтом истории. В XX веке лишь немцам, в особенностям классикам консервативной революции, принадлежит чуткое понимание Достоевского, но западный мир уже 75 лет как дегерманизировался — Достоевский и его понимание ушли из него вместе с падением Берлина. Зато во всём мире победил Лев Толстой.
В чём, в основных тезисах, заключается воззрение Толстого как писателя? — Это, прежде всего, его тезис из психологии самого автора, что «красивые люди черствы душою», а уроды же наоборот, имеют добрые чувства. Это воззрение автора, что величие личности лишь относительно к массе («не генералы выигрывают битвы, а простые солдаты»). Великие люди на войне ломают жизни простым людям: точно так же, как красивые люди ломают жизни некрасивым в мирной жизни. Поэтому Красивые люди — это люди войны, а Уроды — это люди мира — что, впрочем, истинно.
Здесь начинается антропология Толстого. Читая его, невозможно обойти стороной личность самого автора — этот ad hominem необходим для того, чтобы понимать, откуда происходит течение подобного толка — забегая вперёд, весьма ядовитое течение для жизни всего общества.
«Бедный Лёвочка, каким тебе надо стать умным, чтобы люди не замечали, что ты такой некрасивый» — это сказала подростку Толстому любящая его тётушка. И к нашему счастью, мы имеем фотографии Толстого не только в старости, но и в юности.
Помните телевизионную телегу Сергея «Паука» Троицкого про кутилу-Толстого и устраиваемые им оргии в ходе очередного рассуждения о том, что баб необходимо пороть? Это, конечно, парадоксально, но Толстой обладал двойственной внешностью: это восточное лицо с клочьями чёрной бороды и признаками животного атавизма, безусловно, может быть привлекательным для большинства женщин (именно даже «баб», которые составляют абсолютное большинство женского пола) просто из-за инстинктивной страсти оных к бабуинам (что, кстати, не осуждение, а просто данность — всё по Либенфельсу), но для общества, в котором жил сам Толстой, для патриархального, нордического дворянского мира Лев Николаевич был ужасно некрасив. Если Толстой и был симпатичен, то исключительно женщинам — и тут возникает главная трагедия его жизни, ведь можно с уверенностью говорить, что Толстой был латентным гомосексуалистом.
Это подтверждают дневники и письма Толстого, в которых он признаётся в своей любви к братьям Мусиным-Пушкиным и о том, как он бы хотел завернуться в шубу в карете и целовать везде своего друга Дмитрия Дьякова. Он писал также, что красота при выборе вожделенного объекта всегда играла первое значение, поэтому сам он несчастен, что «красивые люди его никогда не понимали», и его «друг», красавец Дьяков тоже «не понимает» любви Толстого.
И на этой почве (безответной гомосексуальной любви) Толстой откровенно рехнулся. Всё началось уже с его юных произведений — «Детство» и «Отрочество и Юность», а затем обрело форму в «Войне и мире». В главном произведении своей жизни, которое, кстати, Толстой ненавидел, потому что страдал из-за него и считал белибердой (впрочем это свойство многих великих писателей) он выводит своих персонажей: самые красивые люди романа «с античным лицами» — «холодная красавица» Элен и Анатоль Курагины — они же и главные антагонисты, отрицательным персонажем предстаёт красавец Долохов, любовник Элен, «который в Польше ради потехи убил жида», князь Болконский также чёрств, хотя и «преобразовывается» — но это не главный герой романа, а княжна Марья наоборот некрасива, но это «добрая душа».
Главные герои романа — Наташа Ростова и Пьер Безухов. Первая это черноглазая некрасивая девочка с миниатюрном ростом, по Аристотелю просто эталонный тип «третьего пола» — на балу она противопоставляется как бы «холодным» (голубоглазым) светским красавицам, в «которых нет жизни». Граф Безухов типаж этого же рода — он некрасивый, массивный, толстый молодой человек в очках — homo alpinus в графском титуле, но зато несёт в себе оттенок «простоты, добродушия и скромности» — а значит, по Толстому, у него в романе самая добрая душа.
Тут сразу вспоминается, что в эпоху растянувшегося упадка французская литература порождала точно такие же тенденции — вот это «добрая душа» в теле маленького человека встречается у метиса Дюма (самого страшно некрасивого) в каждом втором произведении, особенно характерна линия противостояния женских персонажей в «Трёх мушкетерах»: Миледи де Винтер (тут как бы ещё и говорящая фамилия, подчёркивающая, по мнению Дюма, «холодность и бездушность» персонажа) и Констанция — это же по сути те же Элен и Наташа из романа Толстого.
Любой евгенист скажет, что тип Наташи Ростовой и Пьера — это упадок сословия, который должен править — Пьер, как помнит читатель романа, оказался неспособен править даже в собственной семье. Когда в аристократической среде появляется такой тип как Пьер, значит, физиологически произошла либо ошибка, либо упадок затянулся и скоро станет глубоким кризисом. Здесь проходит линия между тем, что во Франции во времена Людовика XIV считалось «дворянством шпаги» и «дворянством мантии»: дворянин носит шпагу не для франтства, а для того, чтобы ей колоть, но пока он это делает, всё сильнее проявляет себя во власти второй тип, являющейся декадентной ветвью власти. Войну с французами Пьер наблюдает «со стороны» (а все мужчины-антагонисты в романе участвуют в ней в армии), но потом в его больную голову приходит идея совершить покушение и убить Наполеона: это не аристократ ни по манерам, ни по привычкам, ни по внешности, ни по мышлению. Но при этом это один из самых потенциально влиятельных людей в русском обществе романа за счёт своего богатства.
Этот физиологический упадок, эта антропологическая проблема лежит на поверхности произведения. Но почему-то почти никто не обращал тогда на это внимание. Что составляло в среде современников автора основную критику романа? — ветераны Наполеоновских войн критиковали Толстого за многочисленные фактические ошибки в произведении касательно вооружения, формы и манер офицеров (например, Толстой был абсолютно не осведомлён даже в цвете формы русских и французских улан).
А между тем, этот роман Толстого показателен. И он показывает, что общество действительно находилось в упадке. Это же и подтверждает реакция общественности на следующий magnum opus Толстого — «Анну Каренину».
Можно лишь предположить, что, кроме трансгендерных привычек, может сподвигнуть мужчину так глубоко погрузиться в мир женщины. Влияет ли на это происхождение (инфантильность расы), либо женское воспитание, либо пассивная любовь к своему полу — в случае Толстого это может быть совокупностью всех этих вещей (мы лишь предполагаем): но факт в том, что если автор «Анны Карениной» мужчина — тогда это не совсем здоровый человек.
Платон в «Тимее» считал, что женщина имеет бастардный логос — это значит, что полностью понимать женщину и видеть мир глазами женщины может лишь бастард, не-совсем-мужчина («женщина не поддаётся разуму»). Это и удалось Толстому. Только общество сильного упадка будет считать «Анну Каренину» величественно-фундаментальным романом.
Кто, в своей массе, тогда был почитателем Толстого? Это женщины всех возрастов и изнеженные эстеты, но первые были большинством. С последующей феминизацией общества «Анна Каренина» и её автор проникли вообще во все уголки культуры и субкультур. Хотя роман и написан хорошим языком, читать о том, как несправедливы традиции бракоразводческого процесса в русском обществе (и как не до конца эмансипированна в этом женщина) просто скучно и вредно для умов абсолютного впечатлительного большинства.
Получается то, что Толстой — это чисто христианский писатель, этакий ново-заветный персонаж русской истории. Но его христианство — это не христианство Достоевского (о чём писал Шпенглер), чьё христианство реакционно. Толстой проповедует «новый мир» через христианство: этот мир должен сломать оковы старого (патриархального) порядка. Этот мир, если он христианский, должен вернуться к своим социалистическим постулатам — в сущности сначала наделить скот общественным благами, а затем (и сразу же) уничтожить иерархическую государственность, основанную на шпагах, на войнах, на иерархии красивых над уродам (пусть все будут «по-своему» и красивыми, и уродами — метисами неопределённости!), и всё это, как мыслит Толстой, и есть христианство, а в воплощённой сущности самый настоящий большевизм — победа некрасивых над прекрасными.
Ещё когда Толстой работал над «Войной и миром», в его мире окончательно произошёл надлом в сторону этого пацифизма, который заставил его отречься от предисловия «Я пишу только о графах». Под этим соусом получилось просто ядрёное блюдо: он фанатично считал каждого человека на Земле и каждое животное Божьей ценностью (стал вегетарианцем и в письмах Миклухо-Маклаю распылял свою любовь к австралоидным аборигенам), критиковал патриотизм как проявление агрессии в человеческой натуре (свойственного всё тем же «злым людям войны»), кстати на этом фоне забавна его критика Ницше, которого он не забывал всю жизнь: философской полемики там не было, просто потому что мозг Ницше и мозг Толстого находятся в разных плоскостях, но Моська называла Ницше «совершенным сумасшедшим» — вот и вся «критика».
Сам Ницше писал, что философия является ядом для слабых народов и усилением для народов сильных. — Схожая мысль была и у Аристотеля. Так ведь и не только философия: и литература, и даже образование — это яд, если его скармливать черни. И Толстой самый типичный представитель такого яда.
Под соусом «литературного наследия русского гения» националисты скармливают себе же нигилистические и протобольшевистские измышления автора: часто не понимая написанного, они безапелляционно для самих себя цитируют и почитают авторитет имени (просто потому что Толстой был русский и так учили в школе), а не авторитет истины — и даже не авторитет собственного мировоззрения, которому Толстой всеми фибрами души противостоит. «Зато уроды широкой души люди — ну ведь так Толстой писал...», «да-да, скифы мы, азиаты, с раскосыми глазами». Собственно, сам Толстой — это давно уже бренд имени, на котором можно как минимум неплохо нажиться, — ведь его основная аудитория, — это доверчивые женщины.
Почему Толстой ядовит? Но ведь на это уже дан ответ: потому что он ядовит для масс, а массы невежественны и бездарны. Потому что образование не должно быть для всех и Толстому не место в школах (и вообще в лучшем мире не место школам). В то же время, где-нибудь в академиях для благородных или гимназиях для одарённых Толстой мог бы изучаться как классик, как безусловно талантливый писатель своей эпохи, как психолог и как подопытный больной. Но для масс Толстой — это губительный красный яд рессентиментальной ненависти к жизни.
Источник писем:
Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. М., 1992, т. 46, страницы 237 — 255, (http://publ.lib.ru/ARCHIVES/T/TOLSTOY_Lev_Nikolaevich/..)