Приветствую вас на канале сумасшедшего!
Сегодня вас ждет очередной мой бред!
Гора Иоанна Иакова? — спросил молчавший до этого Дерюгин. В руке у него были очки, и он надел их на нос. — Потому что это само. А то, что в том, чего в том, чего в том… Еще что-нибудь скажете напоследок? Нет? Тогда я закончу в своей душе. И не знаю, что завтра… А теперь мы с вами так не договаривались. Было уже двадцать минут одиннадцатого. Так что пусть автор вынесет свой консенсус с высокой колокольни…» — воскликнул Дерюгин, взял со стола словарь и стал его листать, отыскивая слова. То один, то другой исчезал из вида, а Дерюгин с какой-то невыразимой тоской думал о Лизин книге, и казалось, что сейчас он вобьет в деревянный столб и это последнее слово, которое он скажет, как гвоздь, и рама вернется на место, словно бы и не было этой сумасшедшей истории. То вдруг взгляд его падал на ящик, где хранились книги, и он убеждался, что не сделал ничего пого, и уже не в первый раз за эту ночь видел в окне ту самую станцию, которую вчера так тщетно искал. «Что же делать, — подумал он, — уеду куда-нибудь подальше… Не это теперь главное. Главное, чтобы от этой жизни не осталось следа…» — и он словно почувствовал глубокое сожаление, словно вспомнил что-то уже забытое, и ему стало не по себе. «Ведь должен же я когда-нибудь умереть, — подумал он, — умереть сейчас, чтобы все начать сначала». Это было странное чувство, и все же оно было главным смыслом всей его жизни. Но открыть тайну смерти не было никакой возможности: ведь теперь ему нечем было закрыть глаз. Дерюгин и думать забыл, что надо закрыть ящик, и в душе у него постепенно образовалась пустота. С каждой минутой она становилась все больше и больше, и вдруг на нее рухнул дикий страх: «Неужели я утону?!» Но испуг был каким-то нереальным, словно Дерюгин просто стал бояться этого слова. Он огляделся по сторонам и увидел, что стоит у окошка. Кругом была такая тишина, что слышно было, как вдалеке играет музыка, и даже хорошо было видно, как играет музыка. Но музыка как-то странно звучала в этом мертвом пространстве: не было ни одной ноты, которая могла бы разрушить безмолвие. Какое-то новое, незнакомое чувство овладело Дерюгиным. На этот раз страх не был бессмысленным, наоборот, он вызвал во всех ах тела удивительную силу. Он хотел что-то сказать — но не смог; лишь качнул головой в знак согласия. Раздался скрип открываемого ящика. С замиранием сердца Дерюгин увидел, что его рука уже сжимает рукоять револьвера, и сразу же в ней появился заряд свинца. Он понял, что сейчас произойдет, и одновременно увидел все самому. От ужаса он непроизвольно прикрыл голову руками. Удар был такой силы, что револьвер с грохотом упал на пол.