Творец занимает особенную роль в обществе. Являясь проводником между миром идей и миром форм, он зависит от общества материально и, в то же время, свободен в полёте мысли. Именно из-за этой неограниченности творцы были, есть и будут самой деятельной, самой лучшей и, пожалуй, самой уязвимой для общества частью человечества.
Прекрасным примером творца является плодовитый и многогранный американский писатель Джек Лондон (1876 - 1916 гг.), показавший в своём частично автобиографическом романе "Мартин Иден" (1909 г.), как, с его точки зрения, выглядит путь от презрения до признания.
Читая это произведение, мы с восхищением наблюдаем, как, ничем не примечательный, на первый взгляд, молодой человек из низов общества благодарю упорству и старанию становится знаменитым писателем. Резкий разворот в жизни Мартина Идена, вынужденного с малых лет зарабатывать на хлеб тяжёлым трудом моряка, происходит после того, как он был приглашён на обед студентом, спасённым им от уличной шайки, в дом зажиточной оклендской семьи Морзов. Возвышенность обстановки, людей, и отношений, так причудливо для Мартина сочетающихся в этом осколке высшего общества, который ему, волей случая удалось увидеть, оставляет в душе молодого моряка неизгладимое впечатление. Тоска по этому призрачному, недостижимому миру совершенных людей усугубляется неразделённой любовью Мартина к "бестелесному цветку" - сестре спасённого им студента. Желая любой ценой добиться своей возлюбленной, он решает стать достойной её через известность, достигнутую самообразованием и самовоспитанием. Этот амбициозный план и запускает цепочку событий, которая приведёт главного персонажа сначала к известности, а затем - к самоубийству.
И хотя, прочитав множество критических статей, мы, наконец, усваиваем, что роман представляет собой пропаганду социализма, проводимую через критику индивидуализма, осадок недоверия к такой трактовке всё равно заставляет нас задавать всё новые вопросы. Является ли, в самом деле, Руфь Морз обыкновенной мещанкой? Мог бы социализм, в самом деле, спасти Мартина Идена? И так ли уж справедливы наветы на капиталистическое общество, обвинённое в смерти великого творца?
Своеобразным "ангелом-хранителем" от социализма, с точки зрения привычной трактовки произведения, является собеседник Мартина Идена - Рэсс Бриссенден. Однако, при внимательном рассмотрении, мы замечаем, что этот персонаж не столь однозначен и положителен, как может показаться при поверхностном анализе. Всякое сочувствие к этому тщедушному чахоточнику мгновенно испарится, если мы охарактеризуем его беспристрастно - пьяница, наркоман, декадент и маргинал едва ли может вызвать какую-либо симпатию.
Душа этого асоциального элемента, по-видимому, давно уже диссоциировала на разум и страсти, задыхаясь в море алкоголя и фимиаме дурманящих веществ, и именно туда, в это болото болезненного бреда, и тянет Бриссенден неразборчивого в культуре неофита.
В XLI главе мы, в изложении реакции общества на поэму Бриссендена, опубликованную Мартином, читаем: "Поставщики комических стишков и фельетонисты тоже упражняли своё остроумие, рассказывая, как некий Чарли Френшэм по секрету сказал Арчи Дженнингсу, что от пяти строк из "Эфемериды" человек способен прибить калеку, а от десяти - броситься в реку вниз головой" (здесь и далее - пер. под ред. Е. Калашниковой), а задолго до этого, в описании чувств Мартина от чтения поэмы (глава XXXV), видим следующую характеристику этого произведения: "Здесь форма торжествовала над содержанием, "..." Поэма странная, фантастическая, пугающая. "..." Это была сумасшедшая оргия воображения умирающего, "..."". И хотя фельетонист с карикатуристом - не лучшие критики, а говорить что-либо полностью определённое о произведении можно, только прочитав его, мы ясно видим, что "творение", с точки зрения общества, вполне под стать "творцу", а ведь, как известно, нет дыма без огня...
Естественно, что и окружение у Бриссендена соответствующее. В XXXVI главе мы, вместе с Мартином, знакомимся с "настоящими людьми". И хотя Бриссенден и говорит, что они "...настоящие умные люди, а не болтуны, вроде тех, что толкутся в торгашеском притоне [имеется ввиду дом Морзов] "..."", мы, ознакомившись с их биографиями со слов всё того же Бриссендена, видим, что почти все они - бездельники и бунтари, паразитирующие на существующих в обществе кризисах, а это, мягко говоря, не совсем вяжется с учением социализма. Круг "настоящих людей" составляют: анархист, от которого отреклась родня; принципиально не работающий бродяга из старинной семьи южан; профессор "без предрассудков", изгнанный из университета якобы за "остроту" своего ума; его жена; "теософ" - скупой судомойка; австралийский иммигрант; каменщик, который "на всё имеет свои взгляды"; пекарь-социалист, состоящий в профсоюзе, и лентяй-одиночка, устроивший, "от скуки", стачку поваров и официантов. Предметы же споров этого узкого и не слишком близкого народу круга - туманны и бесплодны.
Напротив, если мы взглянем на гостей дома Морзов, то увидим, что, хотя некоторые его посетители пусты и неприятны, все они едят свой хлеб честно. Так, глава семейства Морзов руководит адвокатской конторой. Среди "торгашей" из "притона" в XXVII главе мы встречаем: профессоров латинского и английского языков, армейского офицера, секретаря главы кредитного общества Сан-Франциско, банковского бухгалтера, художницу-портретистку, профессиональную пианистку и доктора социологических наук, занимающегося общественной деятельностью.
Как мы видим, "богатые бездельники" - явно не бездельничают. Ну, а "бедственное положение", в котором находится большинство "настоящих людей", - явно им по душе. Тот же Бриссенден, будучи, по-видимому, довольно обеспеченным человеком, принципиально не желает трудиться.
Этот неудобный факт и есть последний гвоздь в гробу образа Бриссендена как социалиста, спасающего индивидуалиста Мартина. При всём уважении к интеллекту данного субъекта, он, скорее, не "ангел-хранитель", а "змей-искуситель". Так в какую же ересь совращает он "невинное дитя"?
В XXXII главе перед нами разворачивается сцена искушения. Мы слышим, как, ласковым голосом, завлекает неразборчивого новичка в писательстве агент декаданса: "Чего вам здесь нужно, в этих городских клоаках? Ведь вы каждый день совершаете самоубийство, проституируя красоту на потребу журналам! "..." Ведь слава для вас яд! Вы слишком самобытны, слишком непосредственны и слишком умны, чтобы питаться манной кашкой похвал. "..." Вы ранены красотой. Это незаживающая рана, неизлечимая болезнь, раскалённый нож в сердце". Заметно, что в речи "жреца искусства" самым невозможным образом сочетается высокое и низкое, прекрасное и мерзкое, а романтическая метафора "обречённости на искусство" передаётся образом, достойным поножовщины. Для речей Бриссендена вообще характерны упадочность, нигилизм и имморализм, в чём мы неоднократно убеждаемся на протяжении всего его выступления на страницах романа.
Конечно, нельзя бездоказательно осуждать одного человека в дурном влиянии на другого, но, как мы видим, доказательства разложения души Мартина под влиянием Бриссендена очевидны. Глава XXXIV начинается с того, что Мартин читает Руфи свой новый рассказ - "Вики-Вики". Он сам сознаётся, что "...он [рассказ] до того не похож на все остальные, что "..." даже страшно немного". Окончив чтение, Мартин интересуется мнением Руфи, на что та обращает его внимание на грубость главного персонажа, замечает дурной вкус с которым написан рассказ. В ответ Мартин говорит: "Это жизнь! Это реально! Я должен описывать жизнь такой, как я её вижу". Этими словами, сам того не понимая, он перечёркивает все свои устремления, труды и творения, ведь его первоначальной целью было не описывать существующую реальность, со всеми её грубостями и низостями, а передавать красоту окружающего мира, делиться своим восхищением им с читателем через слова. Теперь же, поддавшись влиянию упаднических настроений Бриссендена, Мартин, восхищавшийся чудом жизни, в которой можно видеть "святых среди грязи "..." высокий нравственный идеал, вырастающий из клоаки несправедливости", теперь готов все эти чудеса развенчивать и оправдывать помещение грязи в рассказ, который должен быть произведением искусства, её жизненностью.
Мартин впитал и паразитарное мышление Бриссендена. О низших слоях общества, из которых он сам вышел, Мартин заключает в главе XXXIX: "Все их рассуждения сводились к одному: найди себе место. Это было всегда первое и последнее слово. Этим исчерпывался весь их идейный кругозор. Найди себе место! Поступи на службу! Бедные, тупые рабы, думал Мартин, слушая Гертруду. "..." "Служба" была для них золотым фетишем, который они обожествляли, перед которым смиренно повергались ниц". При этом он абсолютно не задумывается, что именно эти "рабы" обеспечивают ему время для работы над произведениями, ведь, в противном случаи, даже умея многое, он был бы вынужден сам себе строить жильё, шить одежду, выращивать пищу...
Что же до "господ" этих "рабов" - высшего общества, - то их Мартин считает "сильными", которые (вспомним, что Мартин - сторонник теорий Г. Спенсера) довлеют над "слабыми". Случай США Мартин особо разбирает в XXXVIII главе, доказывая на социалистическом митинге несостоятельность идей социализма перед учением эволюционизма: "Тринадцать колоний изгнали своих правителей и образовали так называемую республику. "..." Господ, правящих с помощью меча, больше не было. Но рабы не могли оставаться без господ, и вот возник новый тип правителей - "..." жалкие пауки, торгаши и ростовщики!" Однако, учитывая опыт многочисленных мировых революций, которые проходили ровно с тем же сценарием, можно сказать, что "господ, правящих с помощью меча", уже вообще не существует и, возможно, вообще никогда не существовало.
Мы видим, что, с точки зрения Бриссендена, разделяемой Мартином, все люди, кроме узкой прослойки маргиналов, ведущих паразитический образ жизни, - или "слабые" с ограниченным кругозором, или "сильные", с не менее ограниченными представлениями о мире (как характеризует их Бриссенден - "ходячие утробы с идейными и художественными устремлениями моллюсков"), то есть полная противоположность übermensch'у (вспомним, что Мартин разделяет взгляды Ф. Ницше).
По отношению к такому человеконенавистничеству даже попытка семьи Морзов извлечь выгоду из бывшей между Руфью и нищим тогда, а теперь - обеспеченным Мартином, любовью (несмотря на то, что чувства между ними давно уже остыли) кажется всего лишь вполне обыденной и потому, следуя мировоззрению Бриссендена и Мартина, имеющей право сбыться низостью.
Вернувшись к опыту мировой истории, мы можем также заключить, что никакая идея не поможет сделать общество лучше, чем есть, ведь мыслители оперируют идеальным, а не реальным, и бывает достаточно человеческого фактора, чтобы опровергнуть какую бы то ни было теорию. И уж тем более не верно сравнивать социализм, идею устройства общества, с индивидуализмом как философской концепцией, что, по сути, равносильно сравнению часового механизма с идеей времени.
Замечательно видно, что как Бриссенден, так и Мартин Иден исполнены противоречий, но если последний не видит их, будучи новообращённым в мире искусства, то парламентёр ада свято верит, что его-то идеи и есть истина, которую он может утверждать, не считаясь с достижениями мыслителей прошлых времён. Эти идеи составляют мировоззрение истинного декадента, и именно декаданс привёл к самоубийству Бриссендена, и это же отвращение к жизни, а не индивидуализм, истерзал душу Мартина.
Что ж, автор - вполне под стать своим персонажам. Будучи социалистом, Дж. Лондон зарабатывал и тратил огромные суммы, чей размер был не меньше нажитых им долгов, а за два года до смерти даже вышел из Социалистической партии США, заявив, что она утратила былой боевой дух.
Если же и впрямь, наивно, по-лондоновски, задаться вопросом, что лучше - социализм и индивидуализм, то решительно стоит отдать предпочтение последнему, подтверждением чему будет не произведение, а жизнь человека. Мартин Иден - индивидуалист - не осознавал какого бы то ни было влияния на себя, а потому его смерть была сознательным шагом; а Джек Лондон - социалист, - пережив и победив длительный творческий и душевный кризис, просто случайно переборщил с дозировкой лекарства. Мартин Иден сознательно шёл к трагическому концу, а Джека Лондона, бежавшего от разложения души прочь, пустота, поглотила сама...