ДУБОВЫЙ ЗАЛ
Свой рассказ я хочу начать с того, что случилось 12 декабря 1938 года в главном зале старинного московского особняка, в котором располагался Центральный Дом литераторов. Зал этот назывался Дубовым. Он и сейчас так называется – Дубовый зал.
Вообще-то здесь был писательский ресторан. Десятка два столов, камин, красивые витражи, рояль, неплохая кухня. Но иногда столы убирали, вместо них вносили сотни две стульев, у высоченной стены напротив камина размещали длинный стол президиума, рядом – трибуну для выступающих: шло партсобрание. Иногда на месте стола президиума стоял на деревянной подставке гроб с телом писателя, ушедшего в мир иной: шла панихида. А иногда устраивались скромные банкеты в связи с выходом новой книги. Одним словом, жизнь в Дубовом зале была разнообразной.
Но 12 декабря 1938 года в этом зале происходило событие особого рода. Здесь собрались самые известные писатели и цвет творческой интеллигенции.
Они собрались в связи с недавним выходом книги «Краткий курс истории ВКП(б)». Книги основополагающей, сразу ставшей, если хотите, евангелием тех времен.
Было известно, что книгу редактировал лично товарищ Сталин, а некоторые ее страницы лично написал – своею собственной рукой!
Было также известно, что этому собранию и докладу на нем ЦК ВКП(б) придавал большое значение: надо было разъяснить лучшим представителям советской интеллигенции величие этой книги. Разъяснить не бюрократическим языком, а страстно и талантливо. Так, чтобы писатели приняли книгу не только разумом, но и сердцем. Кандидатуру докладчика предложил сам Сталин. Им был популярнейший писатель, журналист, общественный деятель, член редколлегии газеты «Правда» Михаил Кольцов.
Слава Кольцова была тогда в зените. Совсем недавно вышла в свет первая книга его «Испанского дневника» – о героической борьбе испанских республиканцев против фашизма. И уже была в «Правде» опубликована на книгу восторженная рецензия. Ее подписали два крупнейших советских писателя того времени – Алексей Толстой и Александр Фадеев. Каждому было понятно, что такая рецензия не могла появиться в органе ЦК без личного одобрения Самого. Одним словом, все видели, что талантливый Кольцов пользуется не только любовью читателей, не только вниманием руководства, но и поддержкой лично товарища Сталина.
Кольцов выступал блестяще. Когда доклад закончился, присутствующие устроили ему овацию. Утром все, кто был накануне в клубе писателей, ждали соответствующего отчета о докладе Кольцова в «Правде». Но ни в «Правде», ни в любой другой газете о докладе Кольцова наутро не появилось ни строчки.
«ТАМ ЗНАЮТ...»
Что же произошло ночью, между окончанием доклада и выходом газет в свет?
Кольцов закончил доклад около девяти вечера. Вышел из подъезда на Поварскую. Здесь его ждала редакционная машина. Водитель выехал на Тверскую, проехал по Ленинградскому шоссе, свернул на улицу Правды. Кольцов вошел в здание редакции, поднялся в лифте на шестой этаж, подошел к своему кабинету и открыл дверь.
К своему удивлению, он увидел в комнате четырех человек в военной форме. Старший подошел к нему и вытащил из нагрудного кармана красное удостоверение.
Кольцов не стал читать. Он быстро подошел в своему столу и протянул руку к трубке кремлевского телефона. Но чекист остановил его.
– Т а м знают, – сказал он.
Через несколько минут его уже везли в черной «эмке» на Лубянку.
Хочу повторить – это случилось через час после того, как Кольцов по личному поручению Сталина сделал перед лучшими представителями московской творческой интеллигенции доклад о выходе книги «Краткий курс истории ВКП(б)».
Нелепость – не правда ли? Ошибка!
Движение Кольцова к кремлевскому телефону и было как раз вызвано уверенностью, что его арестовывают по ошибке, без ведома Сталина, без ведома ЦК. Сейчас он позвонит, и все уладится.
Но оказалось, что он сам ошибся. Т а м – знали...
Об аресте Кольцова стало известно сразу, как только участники собрания в Дубовом зале не обнаружили на другой день в «Правде» сообщения о его докладе. Через два-три дня об аресте уже знала не только вся Москва, но и вся страна.
А СТАЛИН ЗНАЛ?
Начались пересуды. Зачем нужно было арестовывать Кольцова в день доклада? Ведь тем самым всех представителей творческой интеллигенции поставили в идиотское положение – они рукоплескали врагу народа в те минуты, когда в его редакционном кабинете в «Правде» уже шел обыск! Еще вопрос. Понятно, что такого человека, как Кольцов, не могли арестовать без ведома Сталина. Но тогда зачем всеведущий вождь поручил доклад врагу народа?
Неужели Сталина даже не поставили в известность об аресте?! Значит, кто-то сделал это помимо Сталина? Или даже вопреки его воле? Но кто же мог решиться на такое? Ведь врага народа Ежова уже не было в НКВД. Туда был назначен верный друг и соратник Сталина Лаврентий Павлович Берия, интеллигентнейший человек в пенсне.
И он уже начал исправлять ошибки и злодеяния Ежова, уже выпустил из тюрем некоторых военных... Это было известно.
Возможно, эти вопросы проносились и в голове Кольцова, пока его везли из редакции «Правды» на Лубянку...
В 2000 году исполняется 60 лет со дня расстрела советского журналиста Михаила Кольцова. Рассказу о его судьбе мы посвятим специальный очерк. А сегодня поговорим о другом – о случаях странного и, казалось бы, нелогичного поведения Сталина. Надеюсь, этот рассказ добавит что-то к нашему знанию психологии человека, который чуть ли не единолично в течение трех десятилетий творил историю нашей страны.
Итак, сегодня, вглядываясь в прошлое, можно предположить одно из трех.
Первое: Сталин не знал о предстоящем в тот вечер аресте Кольцова. (На мой взгляд, это маловероятно.)
Второе: арест был произведен вопреки воле Сталина. (Убежден, что такое было совершенно невозможно.)
И, наконец, третье: Сталин сделал все это умышленно.
Игорь Моисеев
По свидетельству многих, кто знал его, Сталин ничего не делал без глубоко продуманного расчета, без замысла. И тогда остается одно: за всем этим была какая-то игра...
Не исключено, что тайный замысел был совсем прост: еще раз припугнуть интеллигенцию. Показать, что топор «революционной законности» может обрушиться на любую голову в этом обществе. Независимо от того, сколько орденов у человека, какие заслуги у него перед партией и народом, какой любовью и популярностью он пользуется в стране.
Показать, что перед этим топором, а точнее – ПОД этим топором, все равны!
Но разве недостаточно «припугнули» всех в 37-м?!
Видимо, Сталин считал: недостаточно. Да, Ежов перегнул палку. Но зря радуется интеллигенция. Замена Ежова на Берию, конечно, правильная замена, но это вовсе не значит, что теперь он будет либеральничать с врагами народа. А то после снятия Ежова подразболтались, потеряли бдительность.
Сталин не хотел говорить такое впрямую. Предпочитал – сигнал. Вот вам и сигнал, сенсационный сигнал – казалось бы, нелогично и даже нелепо сработанный арест Кольцова.
А на самом деле именно эта кажущаяся нелогичность и должна была потрясти нашу «говенную» (выражение Ленина) интеллигенцию. Как потрясает в театре неожиданное убийство героя в финале спектакля. Это потрясение и гарантирует успех спектаклю. Кто не слеп – да увидит. Кто не глух – да услышит. Кто не глуп – да поймет.
Был в этом спектакле и другой сигнал. Меньший по значению, но тоже важный.
«НУ ЧТО Я МОГУ С НИМИ ПОДЕЛАТЬ?»
Вскоре после ареста Кольцова в Москву из Франции примчалась женщина, любившая Кольцова. Немецкая коммунистка и антифашистка Мария Остен. Примчалась, чтобы спасти любимого человека, поручиться за него, сказать, что он настоящий коммунист, преданный делу революции, безмерно верящий в товарища Сталина. Это была мужественная женщина. Но – наивная.
Никто из руководителей СССР ее не принял, хотя многих она знала лично. Она добилась встречи лишь с Георгием Димитровым, который возглавлял тогда Коминтерн. Просила его помочь – поговорить с товарищем Сталиным о Кольцове.
Но Димитров в ответ лишь покачал головой и рассказал ей, что однажды он уже обращался к товарищу Сталину с просьбой – выручить нескольких работников Коминтерна, верных немецких коммунистов и антифашистов, арестованных в Москве, за которых он, Димитров, готов был поручиться.
А Сталин в ответ только развел руками:
– Ну что я могу с ними поделать, Георгий? У меня самого все родственники сидят.
Эта фраза Сталина быстро стала известна многим в Москве.
Сталин умел сообщать свое мнение по некоторым щекотливым вопросам вот таким вот образом: одной-двумя фразами, оброненными вроде бы случайно, но с точным расчетом, что они станут известны той аудитории, для которой предназначались.
Сейчас это назвали бы «умышленной утечкой информации».
Репликой, брошенной Димитрову, Сталин подавал сигнал людям, которые писали или собирались писать ему письма с просьбами разобраться и освободить несправедливо арестованных мужа, отца, брата, жену, других родных или знакомых.
Сказать во всеуслышание – не пишите писем Сталину, не смейте помогать осужденным – он не хотел. А вот бросить почти невзначай фразу, чтобы она стала известна, мог.
И пользовался этим приемом не раз. Для разных адресатов.
СИГНАЛ-1
Игорь Моисеев рассказывал мне об одном таком случае. Зимой с 1940 на 1941 год в Кремле в Георгиевском зале был устроен большой прием-концерт. Сталин и члены Политбюро, как всегда, сидели за длинным столом, стоявшим поперек зала. Остальные гости – по десять – двенадцать человек за множеством круглых столов.
За одним из них сидел Игорь Моисеев – молодой, но уже очень известный руководитель не менее известного Государственного ансамбля танца народов СССР.
Гости за этим столом подобрались веселые, настроение у всех было хорошее. Кроме Игоря Александровича, был там еще кто-то, кого звали Игорь, и гости, сидевшие между двумя Игорями, принялись загадывать желания. Шум, смех.
И вдруг Моисеев, сидевший спиной к правительственному столу, заметил, что все его соседи вдруг как-то подобрались, посерьезнели. Моисеев обернулся и увидел, что к ним направляется Сталин. Все, кто был за столом, повскакали с мест.
– Садитесь, садитесь, – сказал Сталин приветливо. – Над чем это вы так весело смеетесь?
Кто-то ответил:
– Да вот загадываем желания, товарищ Сталин, у нас тут два Игоря, так что все желания исполнятся.
– А мои желания вы можете исполнить? – спросил Сталин, прищурившись.
Стол единодушно загудел:
– Все ваши желания исполнятся, товарищ Сталин!
Михаил Кольцов
Но Сталин махнул рукой. Стол опять загудел:
– Любое желание исполним!
Сталин посуровел лицом, помедлил немного и сказал без улыбки:
– Мое самое большое желание сегодня – чтобы Гитлер как можно скорее разгромил Англию.
Наступило неловкое молчание. Сталин же насмешливо глянул на только что галдевших гостей, повернулся и неторопливо пошел обратно к своему месту...
Как только прием закончился – а на нем были и иностранные гости, – многие бросились к столу, к которому подходил Сталин.
– Счастливые! С вами разговаривал сам товарищ Сталин! Что он вам сказал?
И те, кто сидел за столом, с готовностью пересказывали то, что услышали.
Смысл этого неожиданного подхода к столу, этих ошеломивших всех совершенно неожиданных слов вождя, не вязавшихся с веселой атмосферой за столом, да и во всем зале, достаточно ясен.
Шел 1941 год. Гитлер уже захватил всю Европу и находился в противостоянии с Англией. Однако Сталина постоянно тревожило, что противники Советского Союза – как в Германии, так и вне ее, в частности в Англии, – стараются разрушить союз Берлина с Москвой, внушают Гитлеру мысль о вероломстве Сталина, делают все, чтобы свой следующий удар Гитлер нанес не против Англии, а против Советского Союза. Сталину надо было лишний раз заверить Гитлера в своей верности.
Он полагал, что слова его тут же на приеме, на котором присутствовал дипломатический корпус, станут известны послу Германии Шуленбургу. А тот, конечно же, передаст их в Берлин – фюреру. Сталин рассчитывал, что к его словам, сказанным в такой неформальной обстановке, фюрер отнесется с гораздо большим вниманием и доверием, чем к таким же словам, произносимым при официальных встречах.
Неплохой «сигнальный» театр с неожиданным сюжетом и большой долей истинной импровизации.
Иногда Сталин выстраивал свои «сигнальные» спектакли весьма тонко и осторожно.
СИГНАЛ-2
Писатель и журналист Борис Николаевич Полевой – человек мужественный и глубоко порядочный, проведший всю войну на фронтах военным корреспондентом, автор знаменитой «Повести о настоящем человеке», рассказывал мне об одном таком «сигнале».
После войны «Правда» послала его своим специальным корреспондентом на Нюрнбергский процесс. Однажды, когда он приехал по делам в Москву, его вызвал главный редактор Поспелов и сказал:
– Завтра поедем к товарищу Сталину. Он хочет с вами встретиться.
К Сталину на ближнюю дачу поехали поздно вечером втроем – Полевой, Поспелов и Жданов.
В машине Жданов втолковывал Полевому:
– Товарищ Сталин будет расспрашивать вас о Нюрнберге. Главное – не сочиняйте. Говорите только правду. Имейте в виду, что за процессом он следит очень внимательно. И в курсе всего, что там происходит. Во всех деталях.
Сталин их встретил в гостиной, которая служила и залом для заседаний, и столовой.
– Вовремя приехали, – сказал он. – Я еще не ужинал. Садитесь. – И подозвал сестру-хозяйку: – Идите спать. Мы здесь сами управимся.
Он налил в бокалы легкого, приятного на вкус вина зеленоватого цвета. Немного перекусили. Сталин сказал:
– Я читал ваши статьи из Нюрнберга. Вы интересно пишете. Но я понимаю, что в газету не все умещается. Вот поэтому я и попросил вас приехать ко мне, чтобы вы поделились своими личными писательскими впечатлениями. У меня к вам один вопрос: что это за люди, которые сидят на скамье подсудимых, что они из себя представляют, с вашей точки зрения?
Полевой сразу же убежденно ответил:
– Мелкие жулики, товарищ Сталин. Трусливые, мелкие жулики.
Сталин внимательно посмотрел на Полевого, встал и принялся молча ходить взад-вперед по комнате.
Жданов, когда Сталин был к нему спиной, покачал головой осуждающе – мол, не то говоришь.
Полевой начал исправлять положение:
– Я хочу быть правильно понятым, товарищ Сталин. Когда я говорю – «мелкие жулики», я имею в виду, что они на процессе ведут себя как мелкие жулики. Они не защищают свою идеологию. Обманули свой народ, ввергли все человечество в войну, а теперь боятся отвечать за содеянное. Они все сваливают на «три Г» – Гитлера, Гиммлера и Геббельса. Тактика мелких жуликов. Но если присмотреться к ним, проследить, как они общаются друг с другом, приходишь к выводу, что они, конечно, незаурядные и сильные личности. Геринг, например, безусловно, очень умный человек, масштабно мыслящий, это чувствуется. Это признают и его следователи, и его адвокаты. Кейтель, Риббентроп – все они крупные талантливые специалисты в своей области...
Константин Рокоссовский
Сталин снова сел на свое место, выслушал внимательно и сказал:
– Вот теперь вы правильно говорите. Одно дело поведение на процессе, а другое – их внутреннее содержание. А то что ж получается? Если мелкие жулики гнали нас до Москвы, до Волги, то кто же тогда мы сами? Мы принесли огромные жертвы, чтобы обеспечить победу, а, оказывается, воевали-то против ничтожных, мелких людишек, которые и командовать-то не умели своими войсками. Они, конечно, негодяи и преступники. Но преступники, обладавшие не только огромной военной силой, но и умевшие принимать смелые и неожиданные военные решения. Не надо забывать, что, прежде чем пойти против нас, они легко, почти играючи, захватили целую Европу. Это же говорит о чем-то!
Удовлетворенный, Сталин задал Полевому еще несколько вопросов и, поблагодарив, отпустил.
Жданов пошел проводить гостя до двери и у самого выхода пожал ему руку и сказал:
– Молодец. Все правильно.
Полевой, конечно, не лгал Сталину. Он просто рассказал ему о том, о чем не собирался рассказывать, думая, что это не нужно Хозяину. Но, как оказалось, Сталину было нужно именно это. Говорить о гитлеровцах как о мелких людишках – это значило умалять не только победу советского народа, но и его собственный полководческий подвиг.
И он решил внести в эту ситуацию некоторые коррективы. Но внести открыто – не считал возможным. Не мог же он поручить агитпропу ЦК, чтобы дали указание газетам и радио «изображать гитлеровцев умными и масштабными преступниками».
Поэтому он решил подать «сигнал» вот таким достаточно деликатным способом. Расчет был точным: Полевой все поймет и в своих последующих статьях в «Правде» расставит нужные акценты. А за «Правдой» потянутся и другие журналисты и литераторы.
Вот такая аккуратная игра.
ЛУЧШИЙ «ПИ-АР» – ЭТО ОТСУТСТВИЕ ЕГО
А теперь сравним этот тонко рассчитанный и аккуратно сыгранный «спектакль» с тем, который Сталин поставил в декабре 1938 года, когда позволил арестовать Кольцова почти на трибуне Дома литераторов. Если Сталин действительно хотел «вбросить» в среду интеллигенции нужную ему информацию – дополнительную порцию страха, то сделал он это уж очень топорно, примитивно и даже контрпродуктивно по отношению к собственному образу.
Конечно, другая ситуация. Но я сравниваю не ситуации. Я сравниваю разные методы Сталина, к которым он прибегал, создавая свои спектакли – и как драматург, если хотите, и как режиссер.
И тут возникает еще одна мысль. Еще одно объяснение этой странности. А может быть, в случае с Кольцовым всякая логика отсутствует н а м е р е н н о? И – «пи-аровский» расчет отсутствует тоже намеренно? Может быть, Сталин просто забавлялся произведенным на публику шоковым эффектом неожиданности? Причем забавлялся с оттенком злорадного озорства: вот и теряйтесь теперь в догадках – к чему это сотворил ваш гениальный вождь? Посмеивался над удивлением и растерянностью интеллигентов, которые, трясясь от страха, шепотом задавали друг другу вопросы, на которые не было ответа, старались выстроить логическую цепь рассуждений великого кормчего. А цепи этой просто-напросто не было. А была маленькая приятная забава. Небольшое приятное развлечение.
мы рассказывали о некоторых сторонах характера Сталина, о его большой склонности к собственному «театру», который он весьма талантливо разыгрывал, пожалуй, всю свою жизнь. Удивительную историю, которая может служить еще одной иллюстрацией к этому, рассказал известный советский кинорежиссер Михаил Чиаурели. Он создал такие незаурядные фильмы, как «Последний маскарад», «Георгий Саакадзе». А после войны – фильмы «Клятва» и «Падение Берлина», в которых главным героем был «вождь всех народов».
Естественно, что после смерти Сталина, после выступления Хрущева на ХХ съезде наша всегда передовая интеллигенция, живо и даже трепетно откликающаяся на смену власти и на открывающуюся возможность найти наконец ответ на вопрос «кто виноват?», мужественно бросилась обвинять Чиаурели в том, что именно он повинен в культе личности, так как получил много наград и жить ему при Сталине было очень легко.
Не будем сейчас уточнять, кто, в том числе и в кино, внес свою лепту в культ личности вождя, скажем только, что Михаил Чиаурели, талантливый режиссер, тяжело переживал эти нападки и, насколько я знаю, не пытался защищать себя с трибун.
Чиаурели действительно был давно лично знаком со Сталиным. Вождь иногда даже приглашал кинорежиссера к себе на дачу – поужинать, побеседовать о разных разностях. Иногда – поиграть в шахматы. Сталин не очень хорошо играл, но одна-две партии давали ему возможность хоть немного отвлечься от государственных забот. Об одном таком шахматном сеансе Чиаурели и рассказал незадолго до своей смерти.
ШАХМАТНЫЙ СЕАНС
В тот раз Сталин пригласил кинорежиссера к себе довольно поздно, около полуночи. Он уже отпустил прислугу, поэтому сам положил в тарелку гостю скромное угощение, налил бокал легкого вина и предложил сыграть партию. Он был задумчив и молчал за игрой. Чиаурели, естественно, не решался мешать его мыслям. Так, в полном молчании, они некоторое время передвигали фигуры. Но вдруг Сталин, думавший над очередным ходом, не отрывая глаз от шахматной доски, чуть покачал головой, хмыкнул и негромко сказал: «Приснится же такое!» И замолчал. Прошло еще несколько минут. Сталин снова, задумчиво глядя на шахматную доску, покачал головой и с тяжелым вздохом повторил: «Приснится же такое!»
Чиаурели не посмел спросить, о чем идет речь, но на этот раз Сталин сам пояснил: «Понимаешь, приснилось мне недавно, что ты стоишь рядом со мной и целишься в меня из пистолета...» Эти слова он произнес негромко и не отрывая глаз от шахматной доски. И только с последним словом поднял голову и посмотрел на гостя испытующе. Чиаурели похолодел. Зачем Хозяин рассказывает ему об этом? Что ему ответить? «Нет-нет, я не мог присниться вам в таком виде»? Глупость! Клясться в верности? Глупость не меньшая! Отшутиться? Но Сталин не был настроен на шутливый лад. Чиаурели смолчал. Только позволил себе чуть пожать плечами: мол, что я могу на это ответить?..
А Сталин, все не отрывая своих рысьих глаз от лица друга, еще раз повторил: «Приснится же такое!» И сдвинул фигуры на шахматной доске, давая понять, что игра закончена. Помолчал, раздумывая о чем-то, и сухо предложил: «Уже поздно. Оставайся у меня. Поспишь на диване». В соседней комнате на диване уже лежала стопка свежего постельного белья. Хозяин сам постелил простынку, взбил подушку, расправил одеяло. «Ложись. Спи». И с этими словами вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.
О сне не могло быть и речи. Тревожные мысли проносились в голове Чиаурели. Зачем все это было нужно ЕМУ? Придумал ОН этот сон или он действительно приснился? В любом случае – зачем рассказал о нем своему гостю? Что задумал? У Сталина ничего не бывает «спроста». Вот и белье, которое он постелил на диване, было приготовлено заранее – он все спланировал. Чиаурели перебирал все возможные варианты объяснения того, что произошло и чем это могло для него кончиться. Впрочем, чем это могло кончиться, он понимал хорошо.
В.М. Молотов
Прошло какое-то время, наверное не меньше часа, как вдруг послышался щелчок выключателя, шаги и легкий скрип открываемой двери. В комнате сразу посветлело. «Не дай Бог, если он поймет, что я не сплю. Подумает, что совесть моя нечиста». Чиаурели закрыл глаза. По звуку шагов понял, что Сталин приближается к дивану, вот подошел вплотную и недвижимо встал над своим гостем, видимо, рассматривая его лицо. «Лишь бы не дрогнули веки, лишь бы не дрогнули веки! – думал гость. – Если он заметит дрогнувшие веки, поймет, что я притворяюсь спящим. И тогда Бог знает, что он сделает...» Эти несколько минут были, может быть, самыми страшными в жизни Чиаурели. Затем Сталин тяжело вздохнул и медленным шагом направился к двери. Она снова скрипнула, в комнате опять стало темно, и вслед за тем в соседней комнате щелкнул выключатель. Все затихло...
Чиаурели не спал всю ночь. Рано утром оделся, умылся, сестра-хозяйка принесла ему завтрак, он что-то съел для вида и уехал. Никто не чинил ему никаких препятствий...
Рассказав все это друзьям, Чиаурели горько усмехнулся: «А они говорят, что мне было легко при нем...»
Обратите внимание – какая грандиозная драматургия! Двое. Шахматы. Почти нет слов. И вдруг бормотание: «Приснится же такое!» И снова молчание. В каком страшном напряжении этот второй – которому адресованы полувнятные слова! И рассказ о чудовищном сне. И опять напряженное, безвыходное молчание. И можно только догадываться – что происходит в душе у Чиаурели, когда он не может сказать ни слова в свою защиту! А какая режиссура! Как «поставлены» свет, звук! Щелчок выключателя. Скрип двери... На полу темной комнаты возникает световой прямоугольник. В этом луче ЕГО фигура. Темная, зловещая. И кульминация напряжения – он стоит над своим якобы спящим другом. И финал – тяжелый вздох и удаляющиеся шаги... Конечно, все это рассказано режиссером. Но только режиссер и мог все это увидеть и оценить. А теперь зададимся вопросом: для чего все это было нужно Сталину?
Мы говорили о «сигналах», которые он иногда подавал. О притчах, которые разыгрывал. Но вся эта сцена из фильма ужасов не могла быть рассчитана на то, что Чиаурели расскажет о ней своим друзьям или знакомым. Он никогда бы этого не сделал. Да и Сталину это зачем? Припугнуть старого друга? Но он и так был послушен ему, как агнец. Насладиться его страхом? Но и так вокруг – сплошной страх.
Был же случай, когда в Москву приехал его друг молодости из Тбилиси. Сталин вместе с ним учился в семинарии. Друг стал священником. Однажды Сталин вспомнил о друге и пригласил его в Москву – повидаться. Священник приехал, остановился в гостинице и долго думал, в чем прийти в Кремль – в церковном одеянии или в мирском? Решил, что к Сталину правильнее будет – в мирском. В назначенное время его принял Сталин. Увидел вошедшего, спросил: «Что ж ты не в рясе?» «Я решил, что неудобно к тебе в рясе», – смутился священник. Сталин поднял палец вверх, к небесам. Сказал, прищурившись, не без удовольствия: «ЕГО не боишься? Меня боишься...»
На мой взгляд, есть еще два объяснения «спектакля» с Чиаурели. Первое – несколько экзотично, но вполне правдоподобно. Сталин решил продемонстрировать известнейшему кинорежиссеру, что он – Сталин – мастер и в его профессии. Сам великолепно придумал, сам поставил, сам сыграл главную роль. А тяжелый вздох над диваном – это, кроме всего прочего, грусть по своему собственному таланту, который он, Сталин, «зарыл в землю, чтобы отдать всего себя людям, делу мирового пролетариата и построения коммунизма...». Повторяю: это объяснение несколько экстравагантно. Но я бы не отбрасывал его.
И второе объяснение – самое простое, хоть и самое тяжелое. Болезнь подозрительности. Вид шизофрении. Та самая болезнь, в которой он, видимо, отдавал себе отчет и о которой однажды сам сказал Хрущеву: «Я погиб, Никита. Никому не могу верить. Даже себе иногда не верю». Вот он и решил поведать другу о своих страданиях. Но все равно – поведал в любимой им драматической форме. Рассказал так, что возник при этом глубокий психологический Театр. И тут я пишу слово Театр с большой буквы и безо всяких кавычек.
ОЧНАЯ СТАВКА
Г.М. Маленков
Анастас Иванович Микоян вспоминал, как однажды в 1948 году Сталин, который отдыхал в Мюссерах, пригласил к себе на ужин Молотова и Микояна. Был там и Поскребышев, секретарь Сталина, который почти никогда не сидел в таких случаях за столом, но на этот раз присутствовал. Шла обычная беседа, неспешная и негромкая. Микоян сидел рядом со Сталиным.
И вдруг Поскребышев встал с места и вне всякой связи с застольным разговором заявил: «Товарищ Сталин, пока вы отдыхаете здесь на юге, Молотов и Микоян в Москве подготовили заговор против вас». Это было настолько неожиданно, несуразно, чудовищно, что Микоян закричал: «Ах ты, мерзавец!» – схватил стул и замахнулся на Поскребышева. Но Сталин остановил его и сказал спокойно: «Зачем ты так кричишь? Ты же у меня в гостях». Микоян возмутился: «Что это такое?! Ничего подобного не было и не могло быть!» Молотов, по словам Микояна, побелел как бумага, но не сказал ни слова. А Сталин жестом усадил Микояна на место: «Раз так – не обращай на него внимания...» Он произнес эти слова спокойно, почти равнодушно, будто и не было за столом Поскребышева и не произносил он только что чудовищных слов...
Конечно, Сталин специально пригласил Поскребышева за стол, вспоминал Микоян. Специально приказал ему сказать такую фразу. Хотел понаблюдать – как будут реагировать оба члена Политбюро, которых он почему-то начал подозревать в конце сороковых годов в нелояльности к себе. Позже Микоян узнал, что причиной этих подозрений была информация от Поскребышева Сталину о том, что Микоян слишком часто заходит в кабинет к Молотову. Микоян действительно заходил к Молотову чаще, чем к другим членам ПБ, по той простой причине, что внешняя торговля и международные дела требовали координации.
Вот Сталин и поставил небольшой спектакль под названием «Очная ставка». На этот раз настолько же жестокий, насколько лобовой и топорный. Впрочем, режиссер добился своего: проверил и понял, что никакого заговора против него со стороны Молотова и Микояна нет. Но антипатий своих к ним обоим не оставил. Через четыре с половиной года, уже перед самой своей смертью, на закрытом пленуме ЦК после ХIX съезда партии в 1953 году выступил с совершенно неожиданными и очень резкими нападками именно на Молотова и Микояна.
«ПРОСТИТЬ ИЛИ НЕ ПРОСТИТЬ?»
Может быть, я и не стал бы так убежденно говорить о существовании «Театра Сталина», если бы схожую мысль не высказывал, например, Симонов. Я хорошо знал Константина Михайловича. Он был чутким человеком и среди прочего очень остро чувствовал тот «театр», который люди иногда разыгрывают в жизни. Его всегда занимала фигура Сталина. Он несколько раз встречался с ним, в 60-х годах рассказывал мне об этих встречах, а в конце своей жизни написал о них и о своем отношении к Сталину в разное время в своей последней книге. Несколько раз Симонов в числе других представителей творческой интеллигенции – присутствовал на заседаниях ПБ, когда обсуждались кандидатуры на присуждение Сталинской премии за произведения искусства и литературы. На одном таком заседании – в середине марта 1952 года – произошло следующее.
В списке кандидатов на Сталинскую премию 1-й степени значился роман Степана Злобина «Степан Разин». Сталин читал все произведения, выдвигавшиеся на премию. Ему очень понравился этот роман. По его мнению, Злобин впервые вскрыл разницу между крестьянской и казачьей основой движения Разина. Сделал это талантливо. В свет вышло выдающееся историческое сочинение. В таких выражениях, которые обычно он употреблял очень редко, Сталин хвалил роман Злобина в течение нескольких минут. И когда уже всем было ясно, что Злобин получит Сталинскую премию 1-й степени, вдруг председательствовавший тогда Маленков сказал: «Товарищ Сталин, тут вот сообщают: во время пребывания в плену, в немецком концлагере, Злобин плохо себя вел, к нему есть серьезные претензии». Это было как гром среди ясного неба. Такого Симонов еще никогда не слышал ни на одном заседании. Он понимал, конечно, что, готовя материалы для присуждения премий, кто-то по долгу своей службы представлял соответствующие сведения на кандидатов. Но об этом не говорили вслух. И если что-то такое и обсуждалось, то это, очевидно, происходило в другое время, в узком кругу, без писателей и членов комитета по Сталинским премиям.
После слов Маленкова Сталин остановился (он в это время по своей привычке ходил) и долго молчал. Потом вдруг задал негромкий, но в полной тишине прозвучавший достаточно отчетливо вопрос, адресованный вроде бы самому себе: «Простить?..» Снова пошел вдоль комнаты, развернулся и, опять приостановившись, закончил фразу: «...или не простить?» И опять пошел. Симонов не помнил, сколько это заняло времени, может быть, совсем немного, но от возникшего напряжения все это казалось нестерпимо долгим. «Простить или не простить?» – повторил Сталин. Опять пошел, опять вернулся. Опять с той же самой интонацией: «Простить или не простить?» Наконец, как бы приняв решение, вслух ответил сам себе: «Простить».
Симонова поразило, что на глазах писателей, впервые при них, Сталин единолично решал судьбу человека – быть или не быть ему на этом свете, – потому что «простить или не простить» произносилось с такой интонацией, за которой стояла, с одной стороны, Сталинская премия, а с другой – лагерь и, может быть, смерть
А.И. Микоян
Впоследствии, кстати, выяснилось, что Злобин не только не был ни в чем виноват перед своей страной, но, наоборот, проявил в лагере незаурядное мужество, играл важную роль в лагерном подполье. Размышляя потом об этой тягостной сцене, Симонов пришел к естественному выводу, что Сталин заранее, еще до заседания, прекрасно знал о том фальшивом обвинении, которое в соответствующем месте заготовили на Злобина. И уже принял решение, не посчитавшись с этим доносом, дать Злобину за его роман «Степан Разин» премию 1-й степени. И заранее условился с Маленковым, что тот в определенный момент заседания сообщит при всех Сталину о компромате на Злобина.
Стало быть, как считает Симонов, та сцена – «простить или не простить» – была сыграна для присутствовавших на этом заседании представителей интеллигенции. Чтобы знали, кто окончательно решает такие вопросы. За кем остается право на эту высшую справедливость, даже перед лицом вины человека. Симонов был убежден, что догадка его справедлива и что способность в некоторых обстоятельствах быть БОЛЬШИМ, а может быть, даже ВЕЛИКИМ АКТЕРОМ была присуща Сталину и составляла неотъемлемую часть его политического дарования.
От себя хочу добавить, что в истории, рассказанной Симоновым, нельзя исключить еще один совсем уж циничный обман: сам донос на будущего лауреата Сталинской премии был, вероятнее всего, написан (или просто произнесен устно Маленковым) по указанию самого Сталина. Этот «сюжетный элемент» ему требовался уже не только как «актеру», но и как «драматургу». Ведь он заранее сочинил всю «пьесу».
Личный Театр Сталина – неисчерпаемая тема. Этот театр вмещает в себя многое – громаду личности, большой, может быть, великий актерский талант, недюжинный сочинительский, пугающую, иногда необъяснимую интуицию, ум, обаяние и при этом глубокий цинизм, болезненную жестокость, низменный прагматизм и сопровождавшую всю его жизнь ложь. Часто – иезуитскую. Но совсем нередко – тупую, топорную, равнодушную. К несчастью, в большом, я бы сказал, всеобъемлющем Театре Сталина не было в те времена человека, который мог бы сказать ему «не верю», не поплатившись за это жизнью.
Но я рассказываю обо всем этом не для того, чтобы разобраться в актерском и вообще в театральном даровании Сталина. Речь идет и о том, как при полной театрализации нашей сегодняшней политической жизни нам не утерять право, возможность и мудрость оценивать происходящее по достоинству и, когда нужно, решительно говорить «не верю».
* * *
И еще об одном. В середине 80-х годов один из больших руководителей ЦК КПСС приехал из Москвы в Тбилиси и встречался там с представителями творческой интеллигенции. Зашел разговор и о Сталине, о его преступлениях, о его жестокости. Гость из Москвы, очарованный Грузией, искренне воскликнул: «Ну как на этой изумительно-прекрасной, теплой земле мог родиться такой монстр, как Сталин?!» И тогда поднялся известный грузинский театральный режиссер, потерявший ногу на фронте в Великой Отечественной, и сказал: «Уважаемый товарищ, мы здесь, в Грузии, глубоко переживаем тот трагический факт, что грузинская мать на нашей изумительно-прекрасной, теплой земле родила такого человека. Ищем ответа и не можем найти. Но один вопрос я хотел бы задать и вам, дорогой товарищ. Насколько мне известно, из Грузии в Россию направился сын прачки, скромный молодой семинарист, способный поэт Иосиф Джугашвили. Скажите, пожалуйста, дорогой товарищ, кто из него там у вас Сталина сделал?..»
Конечно, попытка разобраться, кто сделал из юноши Иосифа Джугашвили «великого кормчего», «величайшего вождя всех времен», «лучшего друга физкультурников» и «отца всех народов», требует многих томов серьезных исследований. Сам ли он этого добился? Или с чьей-то помощью? И какую роль в этом сыграло его окружение – ближнее и дальнее? Ответ на этот вопрос надо искать не для того, чтобы обязательно найти виновных в наших трагедиях прошлого и приговорить к расстрелу, хотя бы и посмертно, Маркса, Энгельса, Ленина или Сталина. Искать ответ надо для того, чтобы не допустить подобных трагедий в нашей сегодняшней и завтрашней жизни.
Михаил Чиаурели
В одной из наших будущих публикаций мы попробуем коснуться именно того вопроса, который задал театральный режиссер из Тбилиси. И будем благодарны, если вы уже сейчас напишете нам, что вы думаете об этом.
Один очень древний поэт сказал мудрые слова:
«Жизнь, эту лучшую из книг,
Мы невнимательно читаем.
И если что в ней примечаем,
То забываем в тот же миг».
Я не тешу себя надеждой, что с тех времен, когда жил тот поэт, что-то изменилось в нашем отношении к Книге жизни. Не тешу я себя и иллюзией, что своими очерками как-то повлияю на наших читателей. «Но все же, все же, все же...»