Категорически не согласен с мадам Собчак - нельзя так прямолинейно смешивать форму и содержание, получается весьма вульгарно. Или лучше скажу так: не стоит мыслить как толпа, которая примитивна по своей сути и действительно не видит содержание за формой и топит личное, всегда неудобное, в общем экстазе.
Как во всяком произведении искусства - в случае события массового стоит искать событие личное, порой интимное. И трогает в фильме вовсе не возбуждающие образы бушующей толпы, движимой как всегда весьма простыми идеями, а трагедия маленького человечка, оказавшегося в самом центре этого движения. И трагедия его как раз усиливается в конце фильма тем, что его личная драма стала словно движущей силой толпы, и в этом движении толпы его собственное высказывание вновь подверглось забвению, утонуло в псевдореволюционном раже.
Герой фильма безумен, причём в самом что ни на есть психиатрическом смысле этого слова. И это важно. В чём его безумие? А в том, что он клоун. Я поясню: он не работает клоуном, подобно тому как каждый из нас немного менеджер, фокусник или психоаналитик, он именно клоун, полностью, без остатка. Создать смешное, вызвать смех - это смысл его жизни. Но так как он безумец, так как он верит в абсолют, подобно герою известной повести Александра Беляева «Мистер смех», то есть верит что возможно смешное само по себе, что существует, если угодно, формула смеха - он не может шутить. Ибо эффект остроты, как говорит Фрейд, всегда связан с двойственностью, со вторым дном смысла, которое открывается неожиданно и приносит особое удовольствие и не терпит никаких абсолютов и замерших формул.
Но он пытается произвести остроту, его мечта - встретить того, кто начнёт смеяться его «шутке», а этот другой упорно не слышит, хотя наш герой опять же упорно верит в возможность счастливой встречи.
Ключевой момент фильма - сцена, когда главный герой участвует в телевизионном шоу. Он наконец встретился лицом к лицу с тем, в чьих руках, как ему кажется, находится власть, но в случае нашего героя - в чьих руках находится власть над тем смеяться шутке или нет, дать место комическому или нет. Итак, он шутит: «Тук-тук, вашего сына сбила машина...»
Пожилая дама: «Нельзя об этом шутить!»
Ведущий: «Я жду окончания шутки...»
Джокер: «Его нет! Это УЖЕ не шутка».
Здесь звучит своего рода манифест Джокера, который Собчак не услышала или не поняла: «Вы, система, решаете что хорошо, а что плохо. Точно также вы решаете что смешно, а что нет».
Да, его шутка не смешна и он не способен шутить, но в то же самое время он прав: вы решаете что смешно, а что нет, ибо вы решаете о чём можно шутить, а о чём нет. Вы давно спутали между собой две вещи: идею блага и право на шутку. Как? Например своей «политкорректностью», верностью своим идеологиям или попыткой защитить свою веру.
И да, Джокер добавляет: «это УЖЕ не шутка». Если острота не услышана другим, которому она адресуется, если так и осталось непризнанным то, что находится по ту сторону прямого смысла остроты как высказывания, то есть её второе дно, иной смысл, собственно и создающий пространство свободы - приходится действовать и завоёвывать свободу иными средствами. Вот это «быть услышанным другим» принимает совершенно иные формы, совсем не смешные.
Тогда то, что могло бы быть остротой, шуткой, превращается в лозунг. А лозунг, в свою очередь, теряет всяческую комичность ибо он не терпит разночтений. Толпа получше любого властителя знает когда можно смеяться, а когда нет. Так что в этом отсутствии чувства юмора они, толпа и власть, благополучно находят общий язык (я бы здесь поместил в качестве иллюстрации фото огромного граффити Black lives matter на аллее, ведущей к Белому дому).
Бывает высказывание чёрного, транссексуала, безумца или клоуна. Это высказывания тех, кто отличен, кто иной, выделяющийся из массы голос, голос отличия. И можно сохранить его статус инаковости, просто дав ему возможность быть слышимым, а можно водрузить его на знамёна, превратить в знак общего, и тем самым этого личного лишив (я ничего не знаю о Флойде, как и подавляющее большинство, но он вошёл уже в историю, правда как « black »).
Собчак говорит о марксизме, но она, подобно участникам телешоу, в котором участвует Джокер, путает две вещи: прибавочную стоимость, о которой говорит Маркс, и то прибавочное наслаждение, которое производит острота.
Острота, когда она услышана, признана, вопреки своей неудобности (а настоящая острота всегда немного неудобна) вызывает смех, то есть производит немного наслаждения.
Лакан сравнивает две вещи: есть дискурс капиталистический, то есть капиталистическая система отношений, который производит прибавочный продукт, объект потребления. Фигурант этих отношений - потребитель. А есть дискурс как то, что связывает между собой людей, живых говорящих существ. И дискурс, когда мы его понимаем как систему отношений между людьми, производит уже не прибавочный продукт, а прибавочное наслаждение. Джокер шутит не чтобы получить продукт потребления, на него ему плевать с высокой колокольни, а чтобы доставить наслаждение другим и самому от этого получить наслаждение. Но это не работает...
И если первая драма Джокера - это драма безумца, и заключалась она в том, что его не слышал Другой, в чьей власти, как ему казалось, находится власть над смешным, то вторая его драма случается уже в конце фильма. Здесь он, простите, уже не безумен, потому что подхвачен толпой, которой плевать что он говорит, но подхватила она лишь его образ, сведя его к дурацкой маске. А прибавочный продукт, то есть объект потребления, единственное что нужно толпе, благополучно занял место прибавочного наслаждения, возникающего благодаря остроте. Результат? Это отразится в том числе и на уровне дискурса, породив в частности означающее, как бы дающее право на этот прибавочный продукт, например в виде лишней пары кроссовок (нововведение современного дискурса слово «лутинг» - «политкорректная» замена слова мародёрство, то есть дающее право на мародёрство, на отъятие прибавочного продукта, оправдывающее его).
