- И чего они так пропихивают это страхование?
- Да по-любому кто-то «наверху» в доле.
- Ну, бабки отмывают…
Случайным свидетелем этого познавательного диалога я стала у одного из цеховых информационных стендов. Как раз накануне моя коллега разместила объявление о сборе заявок по программе онкострахования на заводе, где я работаю пресс-секом.
И показался бы мне этот диалог смешным, если бы при более близком рассмотрении не был таким грустным.
Но вместо того, чтобы разубеждать любителей теорий заговоров, посвящу-ка я лучше им эту статью.
Как я узнала об ЭТОМ
В моем окружении нет больных раком, если не считать обоих дедушек и родной тетки, но их уже давненько нет в живых (да-да, я вроде как в группе риска). Но есть у меня приятельница, она же бывшая коллега по заводу. Вот о ней-то [с ее разрешения] и будет моя история.
***
Все дурацкая журналистская привычка задавать неудобные вопросы.
Был самый разгар лета. Мы с Янкой по доброй традиции в обед наматывали круги вдоль заводского озера, погодка так и шептала. И что-то меня дернуло спросить:
- Янк, ты меня прости, но язык чешется с самого момента знакомства. Откуда у тебя этот шрам?
Янка всегда была склонна к излишней драматизации по пустякам, но, если дело касалось серьезных тем, старалась держаться максимально непринужденно.
- Так щитовидку вырезали.
- Как вырезали? Из-за чего?
- Из-за рака щитовидки.
Сказать, что я опешила тогда – ничего не сказать. Об онкологических заболеваниях я знала немного, да и не особо интересовалась в то время. А зачем, если рак – болезнь пенсионеров?
На фоне моих заблуждений и стереотипов Янкин рассказ стал настоящим откровением.
Из ванной – на операционный стол
Было ей тогда 19 лет отроду. Вела Янка относительно обычный для пост-подросткового периода образ жизни. Покуривала с подружками тайком от мамы, по субботам перед клубом могла выпить чего-нибудь слабоалкогольного – обычная такая студентка. Никаких врожденных болячек помимо аллергии на кошек у нее не водилось. В семье – ни одного онкобольного.
В последние годы усилилось хроническое чувство усталости, но Янка не придавала этому значения – учеба и работа сказываются, не иначе.
Однажды после ванны Янка вытирала шею полотенцем и нащупала воспалившийся лимфоузел. Визуально шея при этом была в порядке. Погрешив на простудное, она отправилась к терапевту. Тот, разумеется, ничего не нашел, отправил домой: «само рассосется». Год рассасывалось, да не рассосалось, и Янка записалась на повторный прием.
- У тебя лимфаденопатия, - заключил терапевт на этот раз. – Тебе надо съездить на море, прогреть шею под солнечными лучами, как следует, и все пройдет.
«Море – дело хорошее», - решила Янка, а поехала все-таки к эндокринологу. Тот только развел руками.
По случайному стечению обстоятельств был у Янки друг, который уже много лет лечил злокачественную опухоль лимфатической системы, он-то первым и забил тревогу в ответ на рассказ подруги. Сам Дима переживал болезнь в ее традиционно страшном понимании – с химиотерапией, рвотой, потерей волос и рецидивами (повторением излеченной болезни – прим. ред.).
- Иди к онкологу, - велел он Янке. – Иди, не раздумывая.
Тогда-то она по-настоящему испугалась, ибо болезнь Димы развивалась по тому же сценарию.
Забегая вперед, успокою читателей: сейчас Дима жив и относительно здоров, у него ремиссия (излечение, отсутствие признаков заболевания – прим. ред.).
В онкологическом центре Янку встретил тот же врач, что лечил Диму, – с симптоматикой он уже был знаком и тут же набрал нужные номера, чтобы Янку приняли как можно быстрее. Доктору стоит отдать должное – он был обеспокоен юным возрастом своей пациентки и поставил ее в приоритет, так что обычные несколько месяцев ожидания обернулись для Янки всего лишь несколькими днями. Первым шагом к постановке диагноза была компьютерная томограмма или КТ, причем бесплатно (опять же, спасибо доктору). Томограмма оказалась не очень информативной – она предназначалась для выявления рака лимфатической системы, тем не менее врач смог разглядеть «неполадки» на уровне щитовидной железы.
Тогда он направил Янку в 40 больницу к эндокринологу, где ей дали от ворот поворот: «Мы вам ничего не скажем, езжайте в онкологию».
Дело в том, что по этическим соображениям диагноз «онкология» не может поставить даже онколог – это меня Янка просветила. Для диагноза нужны доказательства в виде результатов гистологии, а она часто делается уже после операции по вырезанной опухоли.
А в онкологии началось самое интересное.
- В кабинет мы зашли с мамой, - вспоминала Янка. – Там сидел хирург-онколог средних лет, вальяжно так. И говорит мне с порога: «Чо ты пришла?». Я растерялась, перечислила свои недомогания и показала ему направления из 40-й больницы, на что получила еще более «деликатное» замечание: «Чо вы тут, молодые, ходите». У меня слегка отпала челюсть. Потом вмешалась мама, и минут через пять он снизошел до одолжения: «Ну давай, ладно, посмотрим». И уже когда проводил пальпацию (ощупывание, - ред.), лицо у него изменилось. Я прямо помню этот момент, когда с его лица сползла надменность.
«Сейчас возьмем пункцию (забор биоматериала из новообразования с помощью иглы, - ред.), и, если будут показания, придется лечь на операцию», - сказал он.
Потом для подстраховки хирург отправил меня еще и на УЗИ, после которого медсестра мне сразу сказала, мол, скорее всего, ты у нас останешься. И причитала еще так по-старушечьи: «Как же так, всего 19 лет…». Это вообще не добавляло оптимизма.
Через две недели пришли результаты. Назвать диагноз врачи, опять же, не могли, сообщили: «подозрение на злокачественную опухоль, все, ложись».
А у меня сессия через неделю, какой «ложись»?
И тогда мне врач сказал: «Тебе что важнее – учеба или жизнь?»
Я решила, что жизнь, и легла на операционный стол.
Из операционной – к логопеду
Операция длилась пять часов под общим наркозом. Над Янкой корпели трое врачей — контролировал процесс зав. отделением опухолей головы и шеи, оперировал — его сын, и еще один молодой хирург был на подхвате. Впоследствии двое первых отошли в мир иной. По иронии судьбы зав.отделением скончался от рака желудка, а хирург, прооперировавший Янку, — от последствий автокатастрофы. Звали их Геннадий и Алексей Гинзбурги.
Сутки ушли у Янки на восстановление после наркоза со всеми «прелестями» ломки. Она была на искусственной вентиляции легких, и трубка в горле только стимулировала рвотные рефлексы. Через сутки агония прекратилась, и прооперированная посреди ночи от скуки затребовала у врача книгу. Но не вслух, а написала на бумажке.
Во время операции Янке повредили голосовые связки, и общаться без бумаги и ручки она теперь не могла. Параллельно начала ходить к логопеду.
- Она мне на первом же приеме заявила, что я вряд ли когда-то заговорю, - рассказывала Янка. – Не знаю, зачем она это сделала. Может, по глупости, а может хотела простимулировать, но это на меня сильно подействовало. В первый же вечер, проведенный дома, я попыталась заорать, сколько было сил. И это было жалкое зрелище: представь, ты кричишь во всю свою мощь, а звука-то нет. И его не было очень долго. Но мое природное упрямство взяло вверх, и потихоньку я научилась снова извлекать из себя звуки в попытках кричать по вечерам. Ушло на это около полугода. Ну а как, Наташ? Тебе 19 лет, еще вся жизнь впереди, а ты говорить не можешь. Не хотелось мне сурдопереводчиком становиться – у меня были другие планы на жизнь.
Помимо меня к логопеду ходили прооперированные после рака горла. А у них еще хуже – на месте яремной ямки (ямочка на шее между ключицами, - ред.) стоят трубки для дыхания (по-другому они дышать не могут). Причем, они на тот момент могли издавать хоть какие-то каркающие звуки – у меня же сначала и таких не было.
Помню еще комичный случай. После операции я сильно кашляла, почти беспрерывно. Наверное, потому что пыталась говорить. Иду я, значит, по коридору, а у меня из шеи торчат трубки, которые выводят из послеоперационной раны кровь и другие «отходы» в пластиковый пакет, а он висит тут же – тот еще видок, короче, не для слабонервных. В какой-то момент я начинаю кашлять, а впереди идет мужчина, видимо, пришел к кому-то посетителем. Так вот он со страху аж из бахил выпал. Мне стало смешно, от этого я начинаю кашлять еще сильнее, он ускоряется и сворачивает, а одна бахила так и остается лежать на полу…
Во время своего рассказа Янка шутила и смеялась задорно так. Меня это очень удивило, мне все еще было не до смеха, хотя я, как могла, старалась быть с ней на одной волне.
- Я, Наташ, свое уже «отпереживала» много лет назад. Самое ужасное было — узнать результаты анализов и гадать, рак это или нет, потому что врачи до операции не говорят со 100% уверенностью. Это подвешенное состояние гнетет. Хотя я все поняла еще тогда, в кабинете хирурга-онколога, когда у него изменилось выражение лица после пальпации. Успокоилась я, только когда вышла из операционной. Второй раз было эмоционально тяжело, когда логопед прочила мне остаться немой на всю жизнь.
Но, знаешь, я многих видела там, в онкоцентре, и понимаю, что могло быть и хуже. Даже взять этих ребят, с раком горла. Трубки у них ведь на всю жизнь. Или был случай – тоже из серии «врагу не пожелаешь», когда привезли женщину с тем же раком горла, разрезали, посмотрели и поняли, что они ей уже ничем помочь не смогут. Так ее и отправили домой. Я это знаю, потому что подружилась с одним из врачей. И однажды, когда мы сидели в ординаторской, я с помощью листочка и ручки спросила: «А что с этой Галиной-то? Домой отправили, ничего не назначили». Он только развел руками: «Ну так бывает, когда мы на операции понимаем, что все – не спасти».
Почему они ей ничего не сказали, я не знаю до сих пор. Я бы на ее месте хотела знать. С другой стороны – может, она не знает и жива до сих пор. Когда узнаешь, сам себя начинаешь изнутри съедать и приближать конец. Но по мне, неведение – это ужасно.
Янке вырезали всю правую долю щитовидной железы, перешеек и часть левой доли с лимфоузлами — в них образовались метастазы. Янка до конца жизни будет принимать поддерживающие препараты (замещающий гормон).
Риск рецидива существует. По ее словам, в одной с ней палате лежали женщины, у которых оставался после операции кусочек щитовидки, как у Янки, а спустя несколько лет онкология поразила и эти остатки.
Сегодня Янка – веселая и разговорчивая девушка, настолько разговорчивая, что трудно поверить в ее полугодовое молчание. Но чего ей стоило привести жизнь в порядок после всего пережитого – одной лишь ей и известно.
Послесловие
Это был не какой-то там дядя двоюродной сестры маминой подруги. Это была девочка, с которой я двадцать минут назад обедала в заводской столовой. С которой это случилось не в 50 и даже не в 30, а в 19 лет!
После таких историй перестаешь думать, что это «где-то там далеко».
Многие люди сегодня разделились на разные касты по абсурдным заблуждениям интересам. И более всего не близка мне секта каста любителей теорий заговоров. Помимо прочих глупостей, они считают, что не существует рака, ВИЧ или теперь вот коронавируса – все это, по их мнению, придумано правительством для достижения каких-то мутных целей или отмывания денег. Они живут в своей собственной реальности в розовых тонах только по одной причине: ни они, ни их окружение не сталкивались с этими страшными вещами, на их глазах не страдали и не умирали друзья и близкие. К сожалению, разрушить их идеальные мирки не способны никакие увещевания и примеры со стороны. И рухнут они, только когда непоправимое случится рядом. А еще печальнее тот факт, что они окажутся к этому не готовы.
Янке тогда повезло чуть больше, чем многим другим, если вообще уместно слово «везение», когда тебе ставят диагноз «онкология». Ее ситуация позволила, как она сама говорит, «вырезать и забыть», у других же распространяются метастазы, они проходят курсы химиотерапии, которая убивает всю иммунную систему, лишает жизненных сил, денег и даже волос. Уж не говоря о тех несчастных, кому так и не удается выкарабкаться.
Сама я страхуюсь от онкологии третий год, а еще страхую мужа и маму. При этом я из тех, кто верит, что с ним и его семьей это не случится. Я просто купила свое спокойствие за 662 рубля в месяц. И я понимаю, что страховка не избавит от болезни меня и моих близких, но если не дай бог (сплюнула и описала круг вокруг себя), то страховая оплатит лечение на 3 000 000 рублей. У меня самой и моей семьи таких денег в свободном резерве нет.
И я не «в доле» и не пропихиваю ничьи услуги. Просто теперь я знаю, о чем говорю.