Послезавтра Илье Сергеевичу Глазунову исполнилось бы 90. Я 30 лет назад записал с ним массу интервью для разных изданий (и снял беседу для программы «Взгляд», кстати). Напомню сегодня один из эпизодов.
В гостиной Ильи Глазунова основательно властвует элегантный хаос. Такое впечатление, что хозяин только что вернулся из хлопотной командировки. Или напротив: через пару часов сядет в машину, рвущую к вокзалу. Конечно, хозяин этого дома “склонен к перемене мест”. Однако взъерошенный беспорядок на огромном крутом столе в центре прямоугольной залы, украшенной ложным камином – похоже, вечен. Вечен, словно ход светил. И книжно-альбомные завалы на терпеливой поверхности стола смотрятся столь же естественно, как и утомленный телефон в шахматно–последовательном окружении нахальных пепельниц. Манипуляции с сигаретами удобны.
Хотя… Иосиф Кобзон рассказывал мне, что именно у него Глазунов перенял манеру курить “Мальборо”.
А до этого… не курил вовсе.
Он не курил. Когда работал над портретом президента накануне (и во время) несостоявшегося путча. История, на мой взгляд, занятная, хотя и не столь захватывающая, как может показаться. Срок давности…
- Решили меня послать в Чили, – вспоминает художник. – Я пошел смотреть достопримечательности с одним советским журналистом. И вдруг он говорит: “Альенде идет, смотри”. Вижу – человек в желтом пальто (Я в его честь даже два таких потом купил. Хорошие пальто, верблюжьи, песочного цвета). Такой, как профессор Сорбонны. Или профессор Московского университета. С усиками. Штатский человек. Я очень извиняюсь, но Альенде захотел со мною встретиться. “Тот самый Глазунов.” А ему обо мне рассказывал ни больше ни меньше, как Сикейрос. (Кстати, Сикейрос написал на портрете, который я сделал, что все, кто не признает Глазунова, идиоты. Я его приветствую. Могу показать эту надпись, она есть.)
- А где именно вы рисовали президента? На даче?
- Да. Господин Альенде пригласил меня на свою загородную виллу. Атмосфера, как в кинофильме об Октябрьской революции. Ходили военные, ходили солдаты, ходили какие-то непонятные люди, какие-то понятные люди.
Я был удивлен, что у Альенде висят иконы в приемной. Русские иконы. И – на столе – книга Алпатова “Андрей Рублев”. Я решил, что это для меня такой камуфляж, чтобы мне приятно было. Но оказалось, что нет. У него, сказали мне, столько картин, что он их меняет раз в месяц, всю экспозицию. Снимает, ставит в подвал, новые вешает. Самый его любимый художник Сикейрос был. Сикейрос и Глазунов – раз он хотел со мной встретиться.
- Насколько помню, в Чили усиленно создавался культ Альенде еще при его жизни?
- Да. Дипломаты млели от одного его имени. Таким почтительным ожиданием хотели меня настроить. Чтобы я понял значение всего происходящего. А я сказал, что если он через полчаса не примет, то, к сожалению, я уйду. А что сидеть? Президент меня встретил. Он был в рубашке. Рядом – его очаровательный адъютант, с усиками. Идальго, очень милый человек лет сорока. Альенде мне протянул руку. Мы с ним говорили по-итальянски.
И он сказал: “К сожалению, дорогой мой друг, политика не менее трудна, чем живопись. Я перейду к делу. Я знаю, что вы видели “Ля Монеда”. Там есть цикл портретов президентов Чили. А поскольку вы (я опускаю эпитет, приложенный ко мне, скажем, – хороший) портретист (на самом деле он произнес более лестные, слова, от которых бы вздрогнула вся ваша редакция), то у меня к вам просьба. И только одна. Это – форма. Я должен быть обязательно с лентой. Как все короли с короной.” Он сказал: “У нас очень красивая лента – синяя, белая красная”.
Я в тот момент почувствовал правоту слов моего друга Эрнста Неизвестного, который всегда говорил, что первый художник – всегда друг короля. Я склонил голову в почтительном поклоне и сказал, что я буду счастлив соединить наши судьбы воедино в этом портрете.