Чую, чую аллергическим ринитом своим, что грядет на Первом канале буря, скоро грянет буря, над седой равниной моря гордо реет прелюбопытнейшая премьера.
Я о новой (второй) экранизации Шишкова Вячеслава Яковлевича "Угрюм-река".
О покорении Сибири сильным человеческим характером.
Правда, по факту, Сибирь перемолола этот характер и съела с потрошками, потому что покорить безудержную стихию тайги подвластно только самой природе, создавшей силу, равную себе по мощи и безудержной красоте.
Автор и сам прекрасно сознавал эпичность собственного творения, он как-то признался,что, возможно, и родился на свет божий лишь затем, чтобы написать этот роман.
Ну или, как по-новомодному его называют, сагу.
Автор говорил: "Та вещь, ради которой я родился". Если вы думаете, что это чересчур самонадеянно и самоуверенно, то назовите, пожалуйста, еще хоть одно произведение автора)))
"Эта вещь по насыщенностью жизнью, по страданиям, изображенным в ней, самая главная в моей жизни, именно то, для чего я, может быть, и родился", – вот так, если уж дословно повторять, писал он в письме брату незадолго до выхода первого издания романа.
Я бы даже сказала - вещь непростая и безусловно талантливая, которую нужно заново осмыслить и переосмыслить, вывести "в люди".
И почему бы этого не сделать именно сейчас? В двадцать каких-то годах нового века. В путь, как говорится, в путь.
"Та вещь" - такое завуалированное упоминание - дань авторского уважение произведению, священный трепет, в слове "вещь" кроется монументализм замысла, отстраненность от произведения, которое живет практически своей жизнью.
Один из ведущих мотивов саги - путь, дорога, путешествие.
Движение. Движение - жизнь.
О жизни Прохора в самом начале его дороги по Угрю-реке говорит слепой провидец (уже веет мистикой, да?), который предсказывает:
«Начало хорошее, середка кипучая, а кончик – о-ё-ёй!..»
Это и о самом путешествии, и о всей жизни Прохора.
Яркой, недолгой, с перепадами от тяги к великим свершениям до скаредной мелочности и паучьего стяжательства.
Немножко про революционный дух пролетариата и про то, как его, дух, легко усыпить сладкими обещаньицами.
Не берусь пока оценивать образ Анфисы, подожду фильма, посмотрю-подумаю.
Но типаж в литературе не новый, конечно, но от этого не менее интригующий, манкий.
Таких фам-фаталь отчаянных, красивых и несчастных женщин в русской литературе было - Настасья Филипповна у Достоевского, Аксинья у Шолохова, Кармен у Мериме, Чеховская Оленька, Ирен Адлер - романтический флер Шерлока.
Тут думать надо.
А думать много пока боясь, потому что жду премьеру, предвкушаю и не хочу, чтобы мои завышенные ожидания разбились о реальный результат.
Жду премьеру, жду премьеру!
Вот тут я начала рассуждать о книге и о премьере и была более подробна, чем сейчас:
Оставайтесь со мной на канале, поболтаем!