Внимание: курение и алкоголь вредят вашему здоровью!
Наконец-то к Цыбику приехала женщина, Борте хатунь, и суровое сердце монгольского писателя оттаяло. Значит не напрасно вилки жарил. Сначала я услышал его радостный голос за своей стеной в общаге, а потом удары молотка и женскую мяукающую речь. Чего они там приколачивают? Я, мучимый похмельем, пытаюсь накрыть голову подушкой. Но удары не сдаются – проникают в самый мозг, воспаленный после вчерашнего алкоголя. Где-то через полчаса прекратились; и почти сразу в мою дверь осторожно постучали.
- Кто там?
- Уважаемый Алексей, меня зовут Борте хатунь. Я приехала к Цыбику. Он сказал, что вы его лучший друг. Мы просим Вас прийти к нам на чай.
- О, боги! Хорошо.
Я пошёл в туалетную комнату. Глянул в зеркало: ну, да - вот оно, истинное лицо монгольского войска. А ведь придётся, коль лучшим другом считают.
- Проходи, брат мой! – закричал Цыбик, едва увидев меня на пороге, - Садись вот сюда, под ковёр. Это почётное место. Знаешь, кто вышит на ковре?
Так это они ковёр приколачивали. Пытаюсь вывернуть голову и посмотреть.
- Не трудись, брат! Я тебе так скажу – это великий Чингисхан.
- Ой, - плеснула руками Борте хатунь, переводя взгляд с меня на изображение - одно лицо.
Я, всё-таки, изловчившись, посмотрел: что же там такое?
На ковре вышит синеглазый повелитель с длинными рыжими волосами, собранными в косу. Я в те годы тоже длинные волосы носил, плюс опухшие глаза, после вчерашнего возлияния. Одно лицо – ничего не скажешь.
- За это надо немедленно выпить! – Цыбик торопливо разливает водку по пиалам.
- Господи, 8.20 утра! – я закрываю ладонью глаза.
- А куда нам торопиться! – веселится Цыбик, - зато целый день впереди.
— Но вначале так! – он помакал в водку пальцы и стал разбрызгивать по сторонам, приговаривая, - Это нашим предкам, и всем великим духам. Но видно рука в какой-то момент его дрогнула и капли полетели в глаза Борте хатунь. Она с криком выскакивает на кухню. Нужно срочно промывать. Следом за ней мы. В этот момент длинный общажный ветер толкает дверь, и она захлопывается. Мы остаёмся снаружи.
Цыбик рванулся обратно, забарабанил в дверь:
- Цыбик, открывай. Быстрее открывай! – кричит Цыбик.
- Цыбик, зачем ты бьёшь в свою дверь и самого себя спрашиваешь? – кричу я.
- Там мой дух, а он не пьёт. Сейчас он откроет мне!
- Цыбик, такое уже было, когда ты вилки жарил.
- Вилки жарил! – от гнева узкие глаза Борте приняли вертикальное положение. – Так ты, пёс, бабу призывал!
Ни хрена себе! Вот это обычаи!
- Нет, Борте, что ты! Он хотел, чтобы ты быстрее приехала.
Цыбик понял, что дверь захлопнулась наглухо. Умоляюще смотрит на меня.
- Ладно, - говорю, - можно продолжить у меня в комнате. Со вчерашнего осталось кой-чего.
Идём ко мне.
- Алексей, дорогой, можно попросить тебя об одном одолжении? – спрашивает Цыбик, когда мы все втроём оказались у меня за столом.
- Поливай, чего уже!
- Мы хотели сегодня посидеть за праздничным столом под изображением великого Чингисхана. А вот видишь, как вышло.
- И чего теперь?
- Алексей, Борте сказала, что у тебя с ним одно лицо. Да и я с ней согласен. Можешь ты немножко побыть Чингисханом?
- Это как это?
- А вот садись прямо на диван, спиной к стене привались, ноги сложи калачиком. Еще подушку подложи, чтобы повыше было. А я тебе пиалу налью. Он там тоже с пиалой сидит.
Ё-ма- ё!
- А волосы не надо в косичку?
- Не, не надо! – серьёзно говорит Борте, - он мне с распущенными больше нравится – на другом ковре. В другой раз привезу.
Ну что ж, я же лучший друг! Сажусь к стене с пиалой, выпрямляю спину и застываю, грозно глядя на противоположную стену.
- Вот видишь, - говорит Цыбик Борте, - у меня всегда всё получается, даже тогда, когда казалось выхода нет. Я превзошёл сегодня даже их великого поэта Рубцова.
- Как превзошёл? – спрашивает счастливая Борте.
- О, великая история. Однажды, много лет назад со стен Литературного института исчезли портреты с писателями классиками. Огромные такие, понимаешь, в золочёных рамах. Там и Толстой, и Достоевский. Кого только нет. Наряд милиции вместе с ректором отправились вот в эту самую общагу. И заходят в комнату, где сейчас я живу. А там студент второго курса Николай Рубцов. Он тогда ещё не был великим поэтом. Заходят и видят, что студент Рубцов сидит в окружении этих портретов. На вопрос ректора: «Коля, что всё это значит?» Ответ был такой: «Вот в кои веки решил выпить в приличной компании. И то не дали!»
Борте заливисто смеётся. Довольный Цыбик поглаживает живот:
- Настоящему мужчине никто ничего запретить не может!
Я отхлебнул из пиалы: воздух стал сразу светлее и прозрачнее. На старые дрожжи оно всегда быстро работает. Цыбик что-то продолжал рассказывать Борте. Та отвечала мяукающим голосом. Потом я отхлебнул ещё и ещё. И вдруг куда-то поехал, затем резко провалился и полетел. Коричневый пол стремительно сблизился с моим лбом, а дальше - бездна.
Всё. Никакого Мамаева побоища не было. Монгольское войско погибло изнутри.