Происхождение такого трудноопределяемого и малоуловимого существа, как кикимора, вполне конкретно — судя по поэтическому сказанию, дошедшему до нас из старины глубокой.
Живёт на белом свете нечистая сила сама по себе; ни с кем-то она проклятая, не роднится; нет у ней ни родного брата, ни родной сестры, нет у ней ни родимого отца, ни родимой матери; нет у ней ни двора, ни поля, а пробивается, бездомовая, где день, где ночь. Без привету, без радости глядит она, нечистая, на добрых людей: всё бы ей губить, да крушить, всё бы ей на зло идти, всё бы миром мутить. Есть между ними молодые молодцы, зазорливые. А и те-то, молодые молодцы, прикидываются по-человечьи и по-змеиному. По поднебесью летят они, молодые молодцы, по-змеиному, по избе-то ходят они, молодцы, по человечьи. По поднебесью летят, на красных девушек глядят; по избе-то ходят, красных девушек сушат. Полубит ли красну девицу-душу, загорит он, окаянный, змеем огненным, осветит он, нечистой, дубровы дремучия. По поднебесью летит он, злодей, шаром огненным, по земле рассыпается горючим огнём, во тереме красной девицы остановится молодым молодцом несказанной красоты. Сушит, знобит он красну девицу до истомы.
От той ли силы нечистой зарожается у девицы детище некошное. Со тоски, со кручины надрывается сердце у отца с матерью, что зародилось у красной девицы детище некошное. Клянут, бранят они детище некошное клятвой великою: не жить ему на белом свете, не быть ему в уросте человече; гореть бы ему век в смоле кипучей, в огне негасимом. Со той ли клятвы, то детище заклятое, без поры без времени, пропадает из утробы матери. А и его-то, окаянного, уносят нечистые за тридевять земель в тридесятое царство. А и там-то детище заклятое ровно через семь лет нарекается Кикиморой. Живёт, растёт Кикимора у кудесника в каменных горах; поит-холит он Кикимору медяной росой, парит в бане шёлковым веником, чешет голову золотым гребнем. От утра до вечера тешит Кикимору кот-баюн, говорит ей сказки заморские про весь род человеч. С вечера до полуночи заводит кудесник игры молодецкие, веселит Кикимору то слепым козлом, то жмурками. Со полуночи до бела света качают Кикимору во хрустальной колыбельке.
Ровно через семь лет вырастает Кикимора. Тонёшенька, чернёшенька та Кикимора; а голова-то у неё малым-малёшенька, со напёрсточек, а туловища не спознать с соломиной. Далеко видит Кикимора по поднебесью, скорей того бегает по сырой земле. Не стареет Кикимора целый век; без одёжи, без обуви бродит она лето и зиму. Никто-то не видит Кикимору ни середь дня белого, ни середь тёмной ночи. Знает-то она, Кикимора, все города с пригородками, все деревни с присёлочками; ведает-то она, Кикимора, про весь род человеч, про все грехи тяжкие. Дружит дружбу Кикимора с кудесниками, да с ведьмами. Зло на уме держит на люд честной.
Как минут годы уречённые, как придёт пора законная, выбегает Кикимора из-за каменных гор на белый свет ко злым кудесникам во науку. А и те-то кудесники — люди хитрые, злорадливые, опосылают они Кикимору ко добрым людям на пагубы. Входит Кикимора во избу никем не знаючи, поселяется она за печку никем неведаючи. Стучит, гремит Кикимора от утра до вечера; со вечера до полуночи свистит, шипит Кикимора по всем углам и полавочной, со полуночи до бела света прядёт кудель конопельную, сучит пряжу пеньковую, снуёт основу шелковую. На заре-то утренней, она, Кикимора, собирает столы дубовые, ставит скамьи кленовые, стелит ручники кумачные для пира неряженного, для гостей незваных. Ничего-то ей, Кикиморе, не по сердцу: а и та печь не на месте, а и тот стол не во том углу, а и та скамья не к той стене. Строит Кикимора печь по- своему, ставит стол по-нарядному, убирает скамью запонами шидяными (шёлковые покрывала). Выживает она, Кикимора, самого хозяина, изводит она, окаянная, всяк род человеч. А и после того она, лукавая мутит миром крещёным: идёт ли прохожий по улице, а и тут она ему — камень под ноги; идёт ли посадский но торг, а и тут она ему — камень в голову. Со той беды великой пустеют дома посадские, зарастают дворы травой-муравой.
В народе пытались выдать замуж эту лукавую барышню и за лешего, и за домового. Но, кажется, что Кикимора — дух вполне самостоятельный, парадоксально связанный с болотом, жарой, духотой, печным угаром и прялкой.
Знойным летом появляется сухой туман, называемый маревом; стоит он в виде мрачности при ясной погоде. Бывает и так, что на сотни вёрст от лесных пожаров воздух напитывается чадом и гарью, солнце превращается в шар, сделанный из красной фольги, на который можно смотреть безопасно; из болот поднимаются вредные испарения, сгущённые в обманчивую для глаз форме привидения, в образ Мары. Начавшаяся засуха помогает необычайному распространению лесных пожаров, и сверх того, в довершение людских бедствий, вызывает скотские падежи и порождает повальные людские болезни. Неизбежно наступает смутное время суеверных пророчеств о грядущих бедствиях под неодолимым влиянием и обаянием грёз, при полном обмане всех чувств, особенно зрения.
В ярославском Пошехонье знали особого духа «полудницу» — красивую высокую девушку, одетую во всё белое. Летом во время жатвы она ходила по полосам ржи, и кто в самый полдень работает, тех брала за голову и начинала вертеть, пока не натрудит шею до жгучей боли.
В Малоросии при встрече весны (1 марта), с пением «веснянок», таскают по улицам чучело, называемое Марой, или Мареной, а великорусский Морок — та же мрачность или темнота, зависящая от густоты воздуха — вызвал особенную молитву на те случаи или времена хлебного урожая на полях, когда эта морока желательна или вредна. Если к самостоятельному слову «мор» приставить слово «кика» (в значении птичьего крика или кваканья), то получится тот самый дворовый дух, который полагается злым и вредным для домашней птицы. Эта кикимора однозначна с «шишиморой»: под её именем зачастую слывёт во мноних великорусских местностях. А в этом случае имеется уже прямое указание на «шишей» или шишигу — явную нечистую силу, живущую обычно в овинах, играющую свадьбы свои в то время, когда на проезжих дорогах поднимают пыль столбом. Это те самые шиши, которые смущают православных и к которым посылают с сердцем в гневе докучных или неприятных людей; они же — и чёртики, «хмельные шиши», у людей, допившихся до белой горячки (и московские «епишки» у загульных купцов).
Шишиморы, шишиги — это беспокойные духи, которые стараются созорничать над человеком, в то время, когда тот торопится и что-либо делает без молитвы. Сюда также относят игошь, то есть безрукого, безногого, невидимого духа, который тоже признаётся большим озорником, которому некоторые суеверы клали за столом лишнюю ложку и кусок хлеба.
Говорили про кикимору, как и про игошь, что они любят показываться в лесу путникам издали; то в виде женщины, то в виде клубка или спутка (клубок спутанных ниток), и кидаться под ноги прохожему или лошадям. То будто бы эти духи заводят прохожих, как и домовые ложными признаками селения или криком. Вообще, их разного рода шутки и проказы ограничиваются лесом или просёлками с незнакомыми лицами. Особенно любят потешаться над человеком, идущим под хмельком, и вечером обыкновенно далеко его заводят и даже угощают по дороге. Конечно, после это оказывается шуткой невидимой силы, и даже довольно опасной.
Кикиморы, хотя бывают невидимы, но с хозяевами говорят и обыкновенно по ночам прядут. Они если не делают живущим в доме вреда, то производят такой шум, что пугают и беспокоят.
В иных избах она живёт в ещё более тёмных и сырых местах (так называемых голбцах или подзыбицах). Отсюда и выходит она, опять-таки для того, чтобы проказить с веретёнами, прялкой и начатой пряжей. Она берёт то и другое, и садится прясть в любимом своём месте: в правом, от выхода, углу, подле самой печи. Сюда обычно сметают сор, чтобы потом сжигать его в печи, а не выносить из избы на ветер и не накликать беды-изурочья и всякой порчи. Впрочем, хотя кикимора и прядёт, но от неё не дождёшься рубахи, говорит пословица, а отсюда и насмешка над ленивыми: «Спи, девушка: кикимора за тебя спрядёт, а мать выткет».
Одни говорили (в Новгородской губернии), что кикиморы шалят во все Святки; другие дают им для проказ одну только ночь перед Рождеством Христовым. Тогда они треплют и сжигают куделю, оставленную без крестного благословения у прялок. Бывает также, что они хищнически стригут овец. Во всех других великорусских губерниях проказам шишиморы-кикиморы отводится всё годичное время. Везде и все уверенны были также и в том, что кикимора всеми способами старается скрываться от людей по той причине, что, если иному удастся накинуть в это время на неё крест, она так и останется на том месте, где захвачена врасплох.
Твёрдо убеждённым и крепко устойчивым в верованиях в злые силы обитательницам северных лесов (вроде вологжанок) кикимора-шишимора прдставлялась вживе, и они имели охоту и смелость рассказывать подробности подобных явлений.
Оделась она по-бабьему в сарафан, только на голове кики не было, а волосы были распущены. Вышла она из голбца, села на пороге подле двери и начала оглядываться. Как завидела, что все в избе полегли спать и храпят, подошла к любимому месту — к воронцу (широкой и толстой доске, в виде полки, на которой лежат полати), сняла с него прялку и села на лавку прясть. И слышат, как свистит у ней в руках веретено на всю избу и, знать как крутятся нитки и свёртывается с прялки куделя. Сидит она, прядёт ли, беспрестанно подпрыгивает на одном месте (такая уж у неё особая привычка). Кому привидится она с прялкой на передней лавке — быть в той избе покойнику. Перед бедой же у девиц-кружевниц (вологодских) она начинает перебирать и стучать коклюшками, подвешенными на кутузе — подушке. Кого невзлюбит, из той избы всех выгонит.
В тех же вологодских лесах, в одной избе ходила кикимора по полу целые ночи и сильно стучала ногами, а того мало: гремела посудой, звенела чашками, била горшки и плошки. Избу из-за неё бросили, и стояло то жильё впусте, пока не пришли цыгане с плясуном-медведем. Они поселились в этой пустой избе, где кикимора, сдуру, не зная, с кем свзывалась, набросилась на медведя. Этот помял её так, что она заревела и покинула избу. Тогда перебрались в неё и хозяева, потому что там совсем престало пугать. Через месяц подошла к тому дому какая-то женщина и спрашивает у ребят:
- Ушла от вас кошка?
- Кошка жива, да и котят принесла, — отвечали ребята.
Кикимора повернулась, пошла обратно и сказала на ходу (ребята слышали):
- Теперь совсем беда: зла была кошка, когда одна жила, а с котятами-то теперь до неё и не достучишься.
В тех же местах повадилась кикимора у мужика ездить по ночам на кобыле до того, что оставит её в яслях всю в мыле. Изловчился хозяин устеречь её рано утром на лошади:
«Сидит небольшая бабёнка, и как быть следует, в шамшуре (головной убор — волосник, шапочка под платок), сидит и ездит вокруг яслей. Я её по голове плетью, — соскочила и кричит во всё горло:
- Не ушиб, не ушиб, только шамшурку сшиб».
Долго не могли определить, к какому полу принадлежит этот дух (во всяком случае, злой и недоброжелательный); большей частью не относили его ни к какому и считали среднего рода. Определённее думали и прямее поступали там, где этого проказника поселяли в курятниках, в тех уголках хлева, где садятся на насест куры. Здесь занятие кикимор прямее, и сама работа виднее. Если куры от худого корма (например, такого, где недостаёт серы) сами у себя выщипывали буквально все перья, то обвиняли кикимору. Чтобы не вредила она, вешали под куриным насестом лоскутья кумача или горлышко от разбитого глиняного умывальника, или отыскивают самого «куриного бога». Это камень, нередко попадающийся в полях, с природной сквозною дырою. Его и прикрепляли на лыке и жерди, на которую садятся куры. Только при таких условиях на кур «вертун» не нападает — когда они кружатся как угорелые и падают околевшими, и не бывает среди них недочётов (все налицо).
Большой популярностью в деревнях пользовался заговор на выживание кикиморы: «Ах ты, гой еси, кикимора домовая, выходи из горюнина дома скорее, а не то задерут тебя калёными прутьями, сожгут огнём-полымем и чёрной смолой зальют. Будьте мои слова, крепки и лепки. Аминь. Аминь. Аминь.»
Пожалуй, из этой компании нам осталось рассказать лишь о жердяе.
Жердяй, от жерди — предлинный и претоненький, шатался иногда ночью по улицам, заглядывал в окна, грел руки в трубе и пугал людей. Это какой-то жалкий шатун, который осуждён век слоняться по свету без толку и должности. В отношении него трудно докопатсья до истины; может это был сам Кощей Бессмертный, которого тут или там пожаловали в жердяи.
Чтобы избавиться от все этих нечистых, народ прибегал к посту и молитве, к Богоявленской воде, к свечке, взятой в пятницу со Страстей, которой коптили крест на притолоке в дверях; полагали также, что не должно ставить ворота на полночь, на север, иначе всякая чертовщина выживет их из дома.