«Я выбираю Париж», — подумала я. Может быть, немного угрюмо.
У меня не было плана. У меня не было ничего, кроме времени, Парижа и великого дела — доказать самой себе, кем я на самом деле являюсь. И вот что я сделала — я гуляла. Я отправлялась бродить туда, куда меня влекло настроение. Я посетила Эйфелеву башню и гуляла по Елисейским полям до самого сада Тюильри. Я провела часы в музее д’Орсе. И мне захотелось провалиться через холст и остаться навсегда жить в пейзажах Ван Гога в окружении этих удивительно ярких красок. Я увлеклась Роденом и исследовала Лувр. Я гуляла по знаменитым улицам, я рассматривала витрины известных магазинов, и я побывала в таких окрестностях, о которых раньше только читала. Я не знаю, почувствовала ли я себя бесстрашной. Но чем дольше я позволяла городу просачиваться в меня, тем больше я чувствовал себя живой. И это не могло сравниться с книгами, работой над главами диссертации или моей сильной паникой.
И я спросила себя, а вдруг то, что я приняла за панику, на самом деле и была жизнь? А что, если это было то, что ощущаешь, когда живешь, а не замыкаешься в комнате с книгами или намеренно переезжаешь из одного города в другой, не позволяя себе жить настоящей жизнью ни в одном из них? А что, если я погрузилась в эту панику и поняла, что ее вызывает?
Что, если я приняла это чувство таким, какое оно есть, как только оно возникло — не проанализированным, не интерпретированным и не воображаемым, а первичным и настоящим? Мне бы никогда не пришло в голову, что жизнь, полная загадок и чудес, ощущается немного тревожной, к тому же с присущим ей смятением. Просто потому, что мне действительно никогда не приходило в голову, что жизнь, описанная в задорных хемингуэевских мемуарах про творческую благородную бедность, должно быть, ощущалась не столь забавной в тот момент, когда он и его друзья были голодны и на мели. Должно быть, если это меня немного пугает, значит, я делаю все правильно. И потом, наконец, когда я уже сдалась перед лицом реального жизненного опыта, а не того, который я вынашивала у себя в голове годами, я побрела на левый берег и нашла то, что искала все это время. Ожидание себя, как я себе это представляла.
Я присела за столик знаменитого кафе, о котором думала, что никогда не увижу его в реальности, но о котором мечтала годами. Я пила крепкий кофе за столиком на улице и смотрела на проходящий мимо меня Париж в бодрящем осеннем воздухе. Мне понадобилось некоторое время, чтобы определить незнакомое мне ранее чувство внутри. Потому что я была довольной. Довольной как никогда. Так, если бы целью всех моих скитаний и грез о бесстрашной жизни была эта улица, глубокое чувство спокойствия внутри меня наконец. Так как я почувствовала себя целостной, такой, какой я была. И уже никаких проявлений бесстрашия не требовалось. Позже я сидела на скамейке возле Нотр-Дама, ночь опустилась на город, темная и плотная. Великолепный старинный собор светился позади меня, а передо мной раскинулся Париж, как одна восхитительная знаменитая картина. Я больше не боялась. У меня не было паники. Напротив, я чувствовала себя изумительно живой — мне было приятно, и противоречивые ощущения приводили меня в замешательство и одновременно приносили удовлетворение. Мне было все равно, что я была заметной. Мне было все равно, что жизнь, которой я живу, могла выглядеть слишком заметной для чужих глаз. Мне было все равно, даже если мои туфли были слишком громкими и объявляли о моем присутствии всем незнакомцам вокруг, которые наслаждались той же приятной ночью, и не тогда, когда они помогали мне отыскать дорогу в этом запутанном и красивом месте, которое привело меня так близко к самой себе.
Я купила багет и немного твердого сыра и расположилась снаружи в сгущающейся тьме моего нового любимого города, наконец-то устроив себе небольшой праздник. Никто из тех, кого я знаю, в целом мире не представлял, где я нахожусь в этот момент. Никто из проходивших мимо не знал, кем я была. Я могла быть чем угодно. Я могла быть кем угодно. Я могла, наконец-то, быть собой. Вот что Париж сделал со мной спустя один долгий уикэнд в одиночестве. Он напугал меня, потом испытал меня. А потом он сделал меня свободной.