ДЕКАБРИСТКА
(предновогоднее)
*
- Ты меня слышишь? Можешь хоть ненадолго отвлечься от своего телефона?
Ей ответил невразумительный звук, в котором не угадывалось ни согласие, ни внимание, ни иное приемлемое проявление извинения. Постоянные вотсапы, чаты, скайпы и конфколлы – эти чужестранцы подчинили всех работоспособных мужчин России, не оставив их женщинам шанса на победу в Олимпиаде связи.
- Хорошо, встречаемся вечером на перроне, твой билет у меня. Паспорт не забудь.
Под молчаливый аккомпанемент плещущейся злости она завершила несостоявшийся диалог, хлопнув входной дверью.
*
Последний день в году как квинтэссенция: наполнен тем, чему вы отдавали дань предыдущие 364. Суетой, делами, поздравлениями, предпраздничным подъемом, семейной благодатью или обычной московской серостью - вам решать. Пробки вершат правосудие и расставляют всё по местам.
*
Расположив свой аккуратный багаж, в тон перчаткам и элегантному кашне, на верхней полке, она сняла почти невесомую шубку и нежно повесила, чтобы мех не испортился.
Десять минут до отправления, где его носит? А ведь это последняя красная стрела, которая успеет доставить их из вечной занятости в город детства, где, может быть, удастся вновь вглядеться друг в друга до боя курантов и загадать новые желания. Снова на двоих.
Мама уже наготовила оливье по-царски, запекла гуся и раздала фунт ценных указаний всем домочадцам. С них банка черной икры – в ее чемодане на полке.
А вечный соперник, телефон, выдает равнодушные гудки. Ему-то все равно, где обновлять свой календарь!
Пять минут, да что ж такое - это уже не то, что ни в какие организационные ворота (или рамки металлоискателей?) не лезет – а становится крайне волнительным.
«Главное, чтобы жив-здоров, остальное неважно», - повторяла она привычную мантру.
Впрочем, спокойствия не прибавлялось.
Пару делений на циферблате спустя, позабыв и про шубку, и про маминого лапчатого, она бросилась к выходу – как будто надеялась хоть на пару мгновений сократить мучительное ожидание, завидев любимый силуэт издалека.
*
Кляня себя, как в детстве, за несобранность, которая теперь грозила ему не выговором в школе за опоздание, а усугублением домашнего ледникового периода, он выбежал на платформу за минуту до отхода Сапсана. Сколько раз везло: и тогда в Риме, и с самолетом в Каире, наши-то уж точно не самые собранные в мире люди.
Прибавил ходу, завидев нервную фигурку, сновавшую с подножки то туда, то обратно, как будто это могло ему помочь. Полы пальто нелепо развевались, он уже мог различить птицу отчаянья в ее глазах, взвесил чемодан в руке, приготовился к трёхочковому. В привычном сговоре их тел она посторонилась, пропуская его коронный удар, приготовилась тоже спружинить вверх…
И тут раздался неумолимый приговор дверей.
*
Снежинки задумчиво левитировали над ее пушистыми кудрями, как будто сомневаясь, надо ли покрывать эту мятежную голову преждевременной, пусть и сезонной, сединой. Дерзкая синь глядела вверх из-под ресниц как прежде – со смешинкой, а не упреком. Мягкие плечи под тонкой блузкой доверчиво вжались в объятия его надежного пальто, заполнив пустоту, выжженную последней ссорой.
Он смотрел на уходящий, как в замедленной съемке, поезд и вместо взаимной досады наконец-то ощущал покой.
В Питер уезжали вещи, планы на Новый год, пустые старые обиды.