Отворив скрипучую дверь шифоньера (что за слово такое плебейское?), Люсиль оглядела то, что можно было назвать остатками прежней роскоши. Как будто почувствовав свободу, наряды ее прошлой жизни снова набрали полные легкие воздуха и распрямили свои складки, оборки, дорогие кружева, а где-то в глубине даже замерцал совершенно нелепый в этом интерьере расшитый камнями лиф.
Контраст пошарпанного дерева и благородных тканей впервые ясно разделил траекторию ее существования на беззаботность с Шарлем и искренность любви к Антуану. И первая так явственно поманила обратно, что Люсиль не смогла удержаться, чтобы не приласкать каждое из своих спрятанных сокровищ.
Вот эта тафта глубокого винного цвета и таким же глубоким вырезом, как машина времени, отправляет в зимний вечер у Клер. Ее салон только наполняется гостями, элегантно сбрасывающими теплые манто с плеч в предупредительные руки одноразовых лакеев. Хрустальные звуки арфы заглушают приземленные шорохи копошащихся людей.
Поджидая Жоржа, Диану и саму суетящуюся хозяйку, они с Шарлем бездумно болтают у окна. Простой силуэт платья подчеркивает всю ее натуру – тонкую, не терпящую демонстрации богатства, но не допускающую дешевизны.
Он в ней уже заинтересован, но еще не так неистово нуждается.
- Вы любите Париж зимой?
- Право, нет более банального вопроса, вы бы еще предложили мне выпить чаю в тон, вместо этого бургундского, - она знала, что намеренно выбивает его из колеи. Молодость бывает беспощадна, но зрелость многое прощает.
- Погода – хороший камертон для начала любого разговора, - без тени недовольства отозвался Шарль, - я вот, например, вопреки всему, люблю зимовать тут. Влажно, промозгло и пронизывающе, но эта серость Парижу к лицу. Эйфель получается трехмерным и флиртует с облаками, то погружаясь в них, то выходя. Тонкий неуверенный снег на зеленых стульях Тюильри напоминает о хрупкости и иллюзорности. А рестораны на Монтень или бары Марэ всегда вылечат любую еще не начавшуюся простуду. Здесь болеют только от любви. Видите, какой я романтик?
- Да, интригующе, - небо этого города в ее глазах прищурилось и попыталось разглядеть, что же теперь сулит сей неожиданный факт. – Мы в Оверни привыкли к более простым радостям – снег так шапкой, санки, коньки... Но ваши образы мне тоже нравятся.
И она как будто в подтверждение сказанного, неспешно всколыхнув истину в своем бокале, пригубила. Шарль не смог не проследить за полупрозрачным запястьем, а струны арфистки случайно только подчеркнули переливом эту изысканную спираль.
Как будто из глубины того вечера Люсиль увидела оскорбительный заусенец на указательном пальце и раздраженно дернула его. Да, лишь полгода, а как глубоко она провалилась в эту кроличью нору. Раньше бы такой небрежности она себе не позволила, хотя беспечность – ее второе имя, но свой внешний образ она всегда любила и тщательно шлифовала.
Легкий серебристый мех, дорожками разбегавшийся от прикосновений, вернул ее в задумчивую позднюю осень в Нью-Йорке. Шарль приехал по делам, а она собачкой-компаньоном, дарящей радость возвращения домой, поехала с ним вместе. Дожидалась вечера и своего удачливого дельца, глядя на звонкий спешащий город с высоты замка-небоскреба, читая новый хулиганский роман Буковски и периодически заказывая еду в номер.
С его приходом она оживала для внешних удовольствий, наряжалась, украшала себя серьгами, и они шли ужинать.
Так по дороге в Уолдорф Астория, походя, как какую-то безделушку, она получила эту шубку, на которую просто упал ее взгляд. Яркие американские витрины в предрождественской агонии невозможно не отмечать детским восторгом, даже когда тебе уже почти тридцать. Тем более, когда тебе уже почти тридцать, а ты не должна думать ни о чем серьезном.
О, а вот этот задорный горох с воланами на декольте он купил ей уже в Ницце в их первое лето, когда, устав от толп туристов и пыли улиц, они в одночасье сбежали на юг. Роскошно, несмотря на близость полета, на самолете.
Люсиль всегда любила море, как те свободолюбивые одиночки, для которых оно вечная диковинка и регулярная необходимость. Даже если в нем еще холодно, главное – им дышать и слушать ответное дыхание.
Коктейли на пляже, да и вся жизнь, сконцентрированная буквально в паре кварталов вокруг Негреско, импонировала маленькому зверьку в душе Люсиль, которого, на самом деле, пугали слишком большие пространства и города. А китча и мрамора этого отеля хватало с лихвой, чтобы убаюкивать ее чувство принадлежности к высшей касте и легкой жизни. Денег должно быть столько, чтобы о них не думать. И какая разница, сам ли ты их зарабатываешь или у кого-то другого это получается лучше. За все их общее время Шарль ни разу не дал ей почувствовать себя содержанкой. Он был слишком щедр и слишком влюблен.
- Что мне нравится в вас, Люсиль, что вы одновременно как будто ни во что не ставите все эти разноцветные бумажки купюр, но и без комфорта жить не можете. Вы дорогая женщина, но вас нельзя купить.
Она встречала это признание нежным отстраненным взглядом и жестом подзывала официанта повторить бокал розе. Становилось жарко. Белый крепдешин и голые плечи нарядно сверкали на первом настоящем в этом году солнце.
Как сильно отличалась эта поездка от той, второй, из которой она выпрыгнула в незнакомую жизнь с Антуаном. Его уверенность застала ее врасплох, ее, непривыкшую что-то решать, живущую одним световым днем, уверенную, что все удовольствия можно совместить и не выбирать между ними - просто наложить трафарет одного счастья на другое. Мужчины, оказывается, так не могут. Тогда она была слишком озадачена, чтобы сопротивляться.
И вот, спустя почти 6 месяцев бездумного и разорительного полета, у облупившегося шифоньера (черт, надо сказать Антуану больше никогда не употреблять это слово!) Люсиль пытается принять важное самостоятельное решение – что надеть для новой встречи с бывшим и покинутым любовником?