В юности он плавал, или, как они говорят, ходил на теплоходе по реке Дон, пока не попал в шторм. Штормит на Дону серьезно – детям до пяти лет купаться нельзя. Сражался он с непогодой, проявляя чудеса героизма, но не выдержал натиска стихии и рухнул подобно Александрийскому колоссу, поскользнувшись на палубе. Испугавшись, он списался на берег, где долгие годы перебирал героически папки, за что получил звание ветеран труда.
В свое время мать изменила в документах дату его рождения, благодаря чему он не попал на войну, что не мешало ему завидовать дяде Феде, мужу другой маминой сестры, тети Лены. Тот в 16 лет добровольцем ушел на фронт и всю войну провоевал в разведке. Завидовал Макариус его ветеранской пенсии.
- Ну так воевать надо было, а не в тылу отсиживаться, - обрывала Макариуса мама, когда он начинал жаловаться на «несправедливость».
- Да что там он воевал, - огрызался Макариус.
В молодости Тетя Оля неудачно переболела ангиной, которая дала настолько серьезное осложнение на сердце, что ей пришлось уйти на пенсию по инвалидности. Пенсия была 40 рублей. Макариус зарабатывал около сотни. Для семьи из трех человек, у них был сын Вова, это были копейки. Разумеется, мама им помогала, тем более что Вову фактически вынянчила она.
Из-за этого сначала Коля, а потом и Свиномасса возненавидели Вову лютой ненавистью. По их версии благодаря своей подлости Вова втерся в доверие к маме и получал блага, которые по праву принадлежали Коле. Позже Вова сначала украл трубы с моей дачи, а потом начал по ночам лазить через забор к Митрофановне и воровать ценные вещи у нее в сарае. Разумеется, это был бред. Не знаю, воровал ли кто трубы, но во дворе у Коли я обнаружил очень похожее на выкопанное у нас на даче кем-то дерево, причем появилось оно у них сразу после того, как пропало у нас.
Когда у Вовы родились дети, ненависть уродственников распространилась и на них. Пока они были маленькими, Коля доказывал всем, что они тупые и недоделанные, вот только со временем они выучились и нормально устроились, чего нельзя сказать об уродственниках.
Но вернемся к Макариусу.
До самой смерти Тети Оли он не верил в то, что она серьезно больна, и когда она стонала ночами уже в свои последние дни, он ругался и требовал, чтобы она заткнулась, так как ее стоны не давали ему спать. Этого мама не смогла ему простить.
Уйдя на пенсию, зажил Макариус яркой, интересной жизнью: Вставал он на рассвете и сразу же шел в туалет, где продолжал дремать, пока его не звали к завтраку. После завтрака он перебирался в зал, где измерял себе давление и температуру, после чего заносил их в специальный журнал. Также он фиксировал температуру воздуха, атмосферное давление, осадки и прочую дребедень, составляющую, по его мнению, совокупность решающих факторов, или состояние среды его обитания. Я больше чем уверен, что была у него в журнале специальная графа, где он отмечал данные о своем дерьме: цвет, запах, количество, консистенцию. Количество дерьма определялось на глаз в связи с отсутствием необходимых для его определения приборов. Он разве что цветные графики не строил. Возможно, потому что не хотел тратиться на цветные карандаши или, верх расточительства, фломастеры. Периодически он засыпал, тревожно вскакивая каждый раз, когда начинались новости, которые он никогда не пропускал.
Как-то Вова предложил Макариусу купить мешок сахара пополам.
- Чего я буду покупать пол мешка, если нас четверо?! – возмутился Макариус.
- Так ты же его и ешь.
- Да ну, сколько там я его съедаю?
- Мы пьем чай без сахара, а ты кладешь в чай то сахар, то варенье. Кроме тебя никто его не ест.
- Зачем тогда он нужен? Я столько не съем.
- Тебе так только кажется.
Следующие несколько дней Макариус не находил себе места. Сначала он раздобыл где-то школьные лабораторные весы, на которых взвесил ложку сахара. Затем высчитал среднее значение выпитых чашек чая... В конце концов, после целой цепи математических вычислений, он определил свою среднегодовую норму сахара.
Пришел он как-то к маме на день рожденья.
- Привет, Том. Цветы, я знаю, ты не любишь, так я купил тебе конфет 200 грамм к чаю, - сообщил он, вручая ей кулек наверно самых дешевых конфет, - это то же, что и коробка, но там за кусок картона дерут столько! Им бы только хапать! Довели страну! Это все Ельцин…
Надо было сохранить эти конфеты и положить их в музей, рядом с пайкой блокадного хлеба.
Случилась с Макариусом беда. Заболел живот в районе пиписьки. Стоило у него где-нибудь кольнуть, как он в панике бежал сначала к Макаровне. Доводилась она ему сестрой, и занималась тем, что торговала БАДами. Макариус был одним из главных ее клиентов. Оставлял он у Макаровны всю пенсию, за вычетом ста рублей, которые отдавал Вове на содержание семьи.
От Макаровны он спешил в поликлинику, а оттуда уже шел к нам.
- Вот! Дармоеды! Полдня сидишь в очереди, а они толком не выслушают. За что им только деньги платят! – возмущался он.
- Ты эти деньги видел, дядь Вань? Ты хоть раз шоколадку кому-нибудь купил? - спросил его как-то я. - Ты бы коробку конфет взял, или еще что-нибудь…
- Еще чего! Буду я взятки давать! Не заработали! Это вы их разбаловали, что они на честного человека смотреть не хотят. Им за это деньги платят.
- Тебе надо сделать бандажик, чтобы, не дай бог, кишки не повываливались. Это пока, а вообще тебе нужно операцию делать. Потом возьмешь у меня новое лекарство для заживления, - решила Макаровна, взглянув на пипиську брата.
Поликлинический хирург не стал оспаривать мнение Макаровны и выдал Макариусу направление на операцию.
Взяв направление, он помчался к нам. Обычно он сначала ломился, чуть ли не вынося ногами дверь, и только потом вспоминал про звонок. Тогда же он позвонил, как нелишенный воспитания человек. Когда приходил Макариус, мы обычно играли в «никого нет дома». Маму от него тошнило. К тому же у него было обыкновение засесть на целый день и грузить политикой. Своей любовью к мытью и перемене белья он был похож на Бастинду, да и сидеть с ним за столом было одно мучение. Мало того, что своим русским духом он портил всем аппетит, он еще чавкал, плямкал, пускал слюни и матерно крыл Ельцина.
Мое увлечение политикой ограничивается тем, что я назвал туалет Президентом, и с тех пор, когда мне требуется в туалет, говорю, что меня вызывает Президент, или пора кормить Президента, поэтому выслушивание нападок на Ельцина меня не прельщало.
- Привет, Вань, заходи, - сказала мама. Она открыла дверь, купившись на его звонок.
- Я от хирурга.
- Чего так?
- Посмотри, вот у меня болит и выпирает, - попросил он после рассказа о своих мытарствах в поликлинике, затем прямо в прихожей начал снимать штаны, намереваясь представить свою пипиську на мамино обозрение.
- Да не буду я смотреть, я не хирург… - пресекла мама его попытку вручить ей свое богатство.
- Я как похожу пешком, что-то выпирает и болит. Я уже и бандажик сделал из фанерки, как Макаровна говорила, все равно болит. Я ложусь на спину, задираю ноги на стену, вправляю все обратно, обвяжусь бандажиком и иду. Макаровна говорит, что это грыжа с защемлением, – продолжил он.
- Что вы несете со своей Макаровной. Нет у тебя никакого ущемления. Ты бы встать не мог от боли.
- Хирург говорит…
- Мало ли что этот дурак скажет. Ты меньше по больницам таскайся, а то точно что-нибудь подхватишь. Болит – выпей Но-шпу. И потом, сколько тебе лет?
- Какая разница, сколько мне лет. Сколько бы ни было – болит.
- А ты хочешь, чтобы в твоем возрасте ничего не болело?
- Макаровна говорит, операцию делать надо.
- Чтоб там она понимала, твоя Макаровна.
- Она же лечит.
- Что она лечит? Что? Она торгует своей отравой, а ты, дурак, это пьешь. От этих ее добавок вред один. Их во всем мире запрещают. Везде же пишут, что нельзя их принимать.
- Это врачи от зависти. Они только и могут, что взятки брать, а сами ничего не понимают.
- Зато вы с Макаровной все понимаете. Чего же она тебя до сих пор не вылечила?
- Если бы не эти лекарства, меня, может быть, и не было бы давно. А вы только и знаете, что людей таблетками пичкать.
- Что ты тогда ко мне приперся? Иди к своей Макаровне и лечись.
- Ты посмотри…
- Не хочу я ничего смотреть. Я тебе свое мнение сказала. Болит – прими Но-шпу или Баралгин. Операцию надо делать только в крайнем случае, если совсем плохо станет. Еще не известно, как будет после операции. Это дело такое.
- Я и так не могу терпеть. Стоит куда пойти…
- А ты меньше шляйся.
- Дядь Вань, у тебя денег много? – решил вмешаться я.
- Зачем? – насторожился он.
- Да мне не надо. Тебе есть чем за операцию платить?
- Не надо ничего платить. Мне как ветерану труда должны…
- Мало ли что тебе должны. Кому ты нужен?
- Как кому? Это их работа, они обязаны…
- Ты в какой стране живешь? Кого здесь волнует, кто что обязан? Сам подумай: Мама человек добрый, отведет тебя куда надо. Ей не откажут. Но посмотрит на тебя хирург и скажет: «Привели мудака на халяву». Ты же кроме своей старой немытой пиписьки, которая работала в последний раз еще при царе Горохе, хрен что им покажешь. У тебя песка в Сахаре не выпросишь. Он тебя и лечить будет, как мудака-халявщика. Халявщиков никто не любит. Отрежут тебе первое, что подвернется, да куда-нибудь пришьют, и иди нахрен. А мать им еще и должна останется.
- Ты не то говоришь. У них работа такая, они должны людям помогать. Они же клятву Гиппократа давали.
- Ну и что? Гиппократ далеко, с такой зарплатой вообще не до Гиппократа, а тут еще всякие мудаки на халяву лезут. Вместо того чтобы с нормальным клиентом работать, надо тебе там что-то пилить.
Как и предполагалось, в больнице Макариусу не понравилось. Подержали его там всего три дня. Ко всему прочему, там у него давление прыгнуло, или сердце кольнуло, так даже ЭКГ не сделали. Аппарат у них не работал.
- А ты заикался о благодарности или оплате? – спросил я.
- Вот еще! Что им трудно было на другой этаж…
- Нахрен ты им нужен, на халяву по этажам с тобой бегать. Тебе пипиську отрезали – отрезали. Что тебе еще нужно? Радуйся, что живым от них ушел.
- Я лежу, мне плохо, медсестры вечно нет. Этот, что делал, даже не зашел ни разу.
- Слушать надо, когда говорят.
- Почки мне застудили.
- Как?
- На холодный стол положили, вот я во время операции и застыл. Я еще говорю им, что стол холодный, простыну, а они смеются.
- Это тебе Макаровна сказала про почки?
На этот раз Макаровна помогла ему на самом деле. После операции ходить надо, чтобы спаек не было, а он лег и лежит – больно ему. Лежать тоже больно – ноги разъезжаются. Так он, чтобы они не разъезжались, придумал связывать их ремнями. Пришла Макаровна его проведать – давно добавки не покупал. Видя такое дело, сказала она, как Иисус Лазарю:
- Встань и иди.
Встал тогда он и начал ходить.
Из книги «Книга пощечин»