Особенная магия почему-то случается именно в 4 – 5 утра. В ту ночь я отважился бегать, устав от духоты квартиры и своего стола. Мне захотелось продышаться, и, вернувшись после бега, я обнаружил, что действительно продышался. Теперь я чувствовал, что квартира моя насквозь пропахла табаком. Я переоделся и снова вышел на улицу, чтобы сходить в магазин.
Включив музыку в наушниках, я вышел, но на улице отчего-то захотелось снять их. И только тогда я начал действительно слушать. Кажется, никогда я ещё не слышал столько жизни в деревьях вокруг моего дома. Москва в этот час затихла. Была тишина от людей, но вся природа словно проснулась и приветствовала раннее утро. Каждая птица верещала, прыгала с ветки на ветку, зазывая, не стесняясь ничего, не стесняясь себя, как это порой бывает у людей. Я плыл на своих совершенно мягких после бега ногах, не чувствуя шагов и слушая это буйство природы надо мной, над жёлтым светом фонарей.
В магазине хотелось взять чего-нибудь вкусненького, вроде питьевого йогурта и так, ещё по мелочи чего-нибудь. На подходе к магазину я уже предвкушал, как буду с наслаждением его пить. Но всё изменилось, когда я вышел.
Словно кто-то переключил режим, кругом наступили предрассветные сумерки. Я заметил, что уличное освещение погасло. На улице стало совершенно тихо, если не считать привычного отдалённого гула дорог и редких проезжающих машин по улице. Деревья напротив магазина безмолвствовали, похожие на большой спокойный массив. Они мерно шевелились от движения воздуха, наполненные безмолвием, словно на этот раз уснули не только люди, но и сама природа.
Надо же было так удачно попасть и наблюдать, идя туда-сюда по одной и той же дороге, совершенно разную улицу. Погружаясь в новую природу, я пошёл обратно и очень скоро понял, что ошибся. Отойдя от проезжей улицы метров на сто, мне стало слышаться всё больше и больше продолжающееся буйство на деревьях. Ни о какой тишине здесь не было речи. Всё словно с ума походило. Пусть и холодный, но май месяц, видимо, делал с природой своё дело. А я дышал этой прохладой и свежестью окружающего, его травой и деревьями, впускал это в себя, словно напитываясь, и вдруг вспомнил про йогурт.
Если бы мне понадобилось с чем-то сравнить природу в тот момент, то это мог бы быть глоток холодной родниковой воды из самой земли. Я не мог пить йогурт. Он был слишком излишеством, слишком чем-то совсем неуместным. Можно было бы выпить только воду, такую же свежую, бесконечно достаточную и не имеющую в себе ничего, но совершенно полную всего.