Эссе американской феминистки второй волны Глории Стайнем, послужившее отправной точкой этого материала, впервые было опубликовано в августе 1970 года под заглавием “Что произойдет, если победят женщины”.
Глория Стайнем родилась в разгар Великой депрессии. Ее отец ездил по стране в трейлере и торговал антиквариатом, Глория вместе с матерью и сестрой сопровождали его в этих поездках. До рождения Глории, младшей дочери, Рут Наневиллер писала рассказы, юмористические колонки и новостные разделы для различных изданий, нередко под мужским псевдонимом. Постоянные разъезды, воспитание дочерей и быт поставили крест на ее журналистской карьере.
Рут страдала от ментальных проблем, которые проявились до рождения дочерей. Большой травмой стал выкидыш, случившийся незадолго после того, как в качестве лекарства от тревоги и подавленности врач выписал ей бромистый калий и хлоралгидрат. Подростком, оставшись вдвоем с матерью после развода родителей, Глория наблюдала ухудшение ее ментального состояния и абсолютное безразличие к этому врачей. Именно тогда она впервые задумалась, насколько общество индифферентно к реальным проблемам женщин, оставаясь глубоко заинтересованным в их репродуктивной реализации.
Стайнем принимала активное участие в нарастающей с конца 50-х волне освободительных движений и к концу 1970-х стала одной из самых узнаваемых феминисток второй волны. Предметом книг и эссе Глории Стайнем на протяжении нескольких десятков лет являются такие темы как проституция (Стайнем против использования термина “секс-работа” и определяет проституцию как “коммерческое изнасилование”); репродуктивная грамотность (первой ее большой журналистской работой стал материал для "Esquire" о контрацепции); аборты (которые легализованы в Штатах на федеральном уровне только с 1973 года, судя по всему, именно Стайнем впервые использовала термин “репродуктивная свобода”); религия (“Бог всюду, политика же заключается в том, чтобы поставить Бога только в некоторых местах”); сексуальность и порнография.
Сейчас, живя во времени, реалии которого пыталась предугадать и утопически домыслить в своем эссе Стайнем, по-прежнему можно видеть, что равноправие в полной мере не достигнуто не только в нашей стране, но и во многих странах мира. Россия, как и США, пытается ограничить доступ к абортам через так называемую “неделю тишины”, прямой отказ врачей в некоторых регионах делать аборт “из этических соображений”, распространение клерикальных брошюр на территориях медицинских учреждений, а сейчас, в период карантина, московские больницы ссылаются на указ о “О введении режима повышенной готовности”, по которому аборт можно трактовать как “несрочную плановую операцию”. Треть всех российских семей с детьми в России – матери-одиночки, а из 20 миллионов живущих за чертой бедности 67% – женщины с детьми. Церковь стремится к всё большему влиянию в сферах культуры, здравоохранения, социальной жизни, а культурные инициативы, не считая нескольких десятков провластных проектов, лишены всякого финансирования. В России насчитывается приблизительно 3 миллиона проституированных женщин и, помимо этого, наша страна, наряду с другими государствами со слабой экономикой, остается одной из основных стран-поставщиков людей для работы в секс-индустрии в странах Западной Европы и США.
Пункты эссе Глории Стайнем я решила обсудить с российскими феминистками – историком феминистского движения Асей Ходыревой, филологом-скандинавистом и переводчицей исландской литературы Ольгой Маркеловой, модераторкой livejournal-канала “feministki” Frau derrida и участницей группы "Pussy Riot" Катей Самуцевич.
Стайнем пишет: “Мы хотим изменить экономическую систему на ту, которая будет основываться на способностях. В женской освободительной утопии будет свободный доступ к хорошей работе - и достойная оплата для женщин, которые работают все время, в том числе выполняя работу по дому. Увеличение квалифицированной рабочей силы может привести к четырехчасовому рабочему дню, а рост зарплат будет способствовать расширению масштабов механизации однообразного производства, которое сейчас держится на дешевой рабочей силе».
Frau derrida: Условия труда зависят не только от технического прогресса, но и от социального. Технический прогресс и сейчас позволял бы отказаться от очень большой части человеческого труда. Возможен и четырехчасовой рабочий день, и базовый безусловный доход. Но только от общества зависит, как распорядятся возможностями прогресса, будет ли ненужный труд сокращен без ущерба для работников, или их просто вышвырнут на улицу подыхать от голода.
Ася Ходырева: До начала реформ перестройки, у нас не существовало разницы в оплате труда, она появилась только после перехода к рыночной экономике. Неравенство существовало, но выглядело несколько иначе. Важнее то, что сам вопрос эмансипации женщин не стоял, так как согласно общественному консенсусу, этот этап уже был пройден после прихода к власти большевиков. Наоборот, перегруженные оплачиваемой и неоплачиваемой работой советские женщины столкнулись с мифом о “сверхэмансипации”, который расцвел в качестве контраргумента в период отката в экономических и политических правах женщин в конце 1980х — начале 1990х.
Ольга Маркелова: Такую картину будущего даёт не только Стайнем, но и другие мыслители её времени (например, мне попадалось подобное описание в книге: Charles Reich: „The Greening of America“, которая также вышла в 1970-ом году); встречается оно и у современных социологов и экономистов (т.н. «экономика дорогого труда»), но в основном у тех, чьи взгляды тяготеют к левым, т.е. тех, кто не считает конкуренцию абсолютным благом для сферы труда. Насколько я понимаю, Стайнем писала о ситуации в сфере труда не в глобальном масштабе, а в отдельно взятой стране. Тогда ответ на вопрос, насколько такая картина правдоподобна, будет разниться по странам; например, в социумах Северной Европы многие из предположений Стайнем в наше время подтвердились: там и официально утверждённый рабочий день действительно не сверхдлинен, и сверхурочные оплачиваются, и нарушения в сфере охраны труда караются строго. Я не хочу сказать, что тамошнее общество достигло уровня утопии, отнюдь. Но люди там хорошо знают свои права, умеют их отстаивать, и что самое важное – учат отстаивать других, в т.ч. эмигрантов и гастарбайтеров. В глобальном масштабе картина действительно является гораздо более нюансированной и сложной, а во многом и гораздо более безрадостной, и на её улучшение может уйти жизнь не одного поколения.
Катя Самуцевич: С национальной экономикой возникла проблема. Этот проект не сработал, не считая стран Скандинавии. Стайнем ничего не говорит о базовом доходе. Это странно, потому что для многих ее тексты трактуются как однозначно левые, а один из главных признаков этого – базовый доход. Он должен хотя бы обеспечить выживание, снизить уровень преступности как экономической беспомощности. В Финляндии был реализован такой эксперимент.
Что в таком случае может сегодня дать гуманитарное образование?
Ольга Маркелова: Я выбрала свою специальность сама и нисколько не жалею об этом выборе. Может, она не даёт астрономические доходы, но она, по крайней мере, даёт возможность заниматься тем, что интересно, лучше понимать «внутреннее устройство» текстов и эволюцию культуры (а значит, уметь распознать ошибки или намеренное введение в заблуждение), находить «братьев по разуму», которые составляют не слишком многочисленную, но дружественно настроенную друг к другу группу. Я литературовед, а практическая польза литературоведения для социума у многих уже не одно десятилетие вызывала сомнения… Как ни парадоксально, нынешняя пандемия отчасти поставила точку в споре о том, нужна ли социуму работа филолога, знающего языки и литературу: всё-таки нужна, потому что книги нужны!
А что с сокращением рабочего дня?
Катя Самуцевич: Мы можем уменьшить рабочий день, но что делать с освободившимся временем? Правительству невыгодно увеличение нашего свободного времени, хотя, по Ги Дебору, оно заполняется потребительским развлечением, но вместе с тем появляется момент потери контроля за деятельностью людей. Работа в большинстве случаев не более чем контроль за действиями людей в каждый момент времени. И эта система контроля каждого момента развивается: во многих сферах повысилась отчетность, появились task-менеджеры, перед которыми отчитывается работник, например, программист, каждый день поминутно расписывая все свои "задачи". В некоторых странах Европы удалось добиться сокращения рабочего дня, там, конечно, не 4, а 6 часов. Они повысили производительность труда и не боятся давать время людям. Пока только некоторые из европейских стран могут позволить себе таким образом повысить степень демократии, там это несет меньше рисков для стабильности политической системы – люди получают свободное время и нужно быть уверенными, что люди будут сознательными, ответственными, образованными, что они будут участвовать в политической жизни страны, а не, например, в криминальной жизни.
Стайнем пишет: «Что касается классической проблемы американских детей, в жизни которых чрезмерно принимает участие мать и недостаточно – отец, ее решение лежит в равном распределении родительских обязанностей. Бесплатные детские сады, школьные обеды, семейные столовые имеются в каждом жилом комплексе, работа по дому ляжет на сервисные компании, ответственным за детей станет всё общество. И это позволит обоим родителям работать и посвящать детям равное количество свободного времени. Родителей с детьми самого младшего возраста, как особую категорию работников, правительство обеспечит вакансиями с более коротким рабочим днем».
То, что описывает Стайнем, ужасно напоминает социализм и утопические проекты архитекторов авангарда (дом со столовой, яслями, общими местами досуга и т.д.), но сейчас мы видим, что социализма не предвидится, ничего “общего” и “для всех” не будет, как не будет всеобщей ответственности за детей. Верите ли вы в подобные социалистические прогнозы?
Frau derrida: Ну, не только утопические проекты, но и реальность СССР. Бесплатные или с чисто символической оплатой детские заведения (сады, школы – основные занятия и продленный день, кружки, секции), школьные обеды, льготы для матерей. Жизнь в СССР имела много теневых сторон, в том числе и жизнь женщины, но в брежневские времена была также существенная социальная поддержка, а в первые послереволюционные – существенное раскрепощение женщин.
Ольга Маркелова: Ответ, настанет или не настанет в обществе эра, похожая на социалистическую утопию, в любом случае будет чисто умозрительным, так как в современном мире будущее может оказываться крайне непредсказуемым. (Самый простой и лежащий на поверхности пример его непредсказуемости – мировая ситуация в этом году). Но, возможно, сейчас мы стали чуточку ближе к обществу равенства и общей ответственности, чем были, скажем, 10 лет назад, потому что сейчас в обществе окрепли горизонтальные связи, и их стало легче выстраивать. А нынешний карантинный режим тем более подчеркнул, что без этих связей человеку в лучшем случае просто неуютно, а в худшем – не выжить. Понятное дело, такие связи не будут выстраиваться сразу на глобальном уровне, но на локальном их выстроить не так уж сложно.
Катя Самуцевич: Это не проблема американских детей, это проблема всех детей во всем мире, часто именно мать вынуждена отвечать и за безопасность, и за досуг ребенка. Много матерей-одиночек. Наша страна сейчас стимулирует к рождению, но ничего не может дать. Это не работает, и в итоге никто даже не задумывается о том, чтобы перестроить досуг мужчин, побуждать их больше общаться с собственными детьми. Пока это получилось только опять же в Швеции, Норвегии, Дании и Исландии - гибкая система декретных отпусков, возможность разбивать их, делить с партнером, высокий процент мужчин, берущих декрет.
Ася Ходырева: Я хочу сказать, что если не считать универсализирующего эпитета “феминистский”, текст Стайнем имеет не так уж много отношения к современным российским реалиям и, еще меньше, к жизни советских женщин полвека назад. Но мне близка идея обращения к историческим текстам, так как она позволяет погрузиться в контекст их создания и через анализ их созвучности актуальным потребностям больше понять про текущее положение дел. Если смотреть на официальные показатели, такие как уровень жизни или доступ к социальным благам, как общество, мы во многом утратили то, о чем мечтала Стайнем пятьдесят лет назад — финансируемые государством детские сады, образование, работа, медицинское обслуживание теперь малодоступны в России так же, как и в Штатах. Реальность, разумеется, выглядит сложнее, и для ее анализа необходимо качественное погружение в собственную историю и ее деконструкция, нежели обращение к универсализированным текстам, созданным в отличных условиях.
Нужно ли обобщать ответственность за детей?
Frau derrida: На мой взгляд, сейчас объем ответственности за детей нереален для одного человека. Еще в моем детстве никто не считал, что ребенок лет до 12-14 должен 24 часа в сутки висеть на шее взрослых, что его никогда нельзя оставить одного без присмотра. Я с 8 лет одна ездила в музыкальную, а потом только в общеобразовательную школу через полгорода, а в свободное время часами гуляла в окрестных дворах, и так было более-менее у всех знакомых. Сейчас родители должны контролировать ребенка все время. Если эта обязанность падает на одного человека, значит, у него в сутках не остается ни одной свободной минуты. Но ее много и для двоих: им придется либо перекраивать рабочий день экзотическим способом, либо одному из них придется уйти с работы и потерять связанные с этим возможности. Через несколько лет жизни ребенка к их услугам будет несколько часов времени, высвободившегося благодаря бесплатной школе, но все, что до этого периода или сверх школьного времени, будет лежать на них либо на людях, которых они наймут за свой счет. Конечно, нужно участие большего количества взрослых.
Ольга Маркелова: Воспитание детей связано с возможностью или невозможностью описанного общественного устройства самым непосредственным образом: в будущем мы получим общество такого типа, в каком духе воспитаем детей. Поэтому профессия педагога так важна (и должна оцениваться обществом соответственно этому). Мать и отца по большому счёту тоже можно приравнять к педагогам: индивидуальным воспитателям-наставникам для отдельно взятого ребёнка. Должна ли ребёнка воспитывать семья или социум? Наверно, разумным ответом будет: тот, кто компетентен! Иному старшие друзья и учителя в детстве дали больше, чем родня, иному достались некомпетентные педагоги и понимающая семья. В идеале надо бы с юности объяснять всем людям, что наличие детей – это громадная педагогическая ответственность, не в последнюю очередь, ответственность перед будущим страны.
И что, правда достаточно просто освободить семью от тягости быта, обеспечить работой взрослых членов и детским садом младших, чтобы отец начал проводить такое же время с ребенком как мать?
Frau derrida: Пока существует гендерная социализация, недостаточно. Проводить время с ребенком – не только радость, но и большая нагрузка, и человек не рождается готовым к ней. И женщины-то в большинстве не все время рады проводить со своими детьми, хотя им гендерно полярная система организации родительства дает больше возможностей наладить с детьми эмоциональную связь, приносящую удовольствие. Мужчины тем более не понесутся с радостью менять обкаканные штаны и выслушивать впечатления плохо говорящего малыша о детском саде. Чтобы научиться получать от таких вещей удовольствие, чаще всего нужно приложить усилия, а чтобы их прикладывать, нужна веская причина.
Катя Самуцевич: Недостаточно, должна быть определенная гендерная культура. У нас освободи – некоторые мужчины сядут с пивом смотреть футбол. И ничего больше делать не будут. Они будут посылать эту женщину куда подальше вместе с ребенком, будут совершать насилие. Отчего многие женщины уходят от мужчин: им проще уже одним вести ребенка, чем продолжать попытки строить общий быт и воспитывать детей вместе. Да, есть другие мужчины, но много ли их?
Ольга Маркелова: Примеры равного распределения родительских обязанностей я видела лично, но там речь шла действительно о родителях с ярко выраженными педагогическими талантами. Освобождение от тягот быта и наличие хорошей интересной работы, по большому счёту, требуется не только людям с детьми, но и всем. А родителям требуется также и внутренняя мотивировка: они должны хотеть и уметь воспитывать. Я не призываю послать всех молодых отцов и матерей на курсы дошкольной педагогики, но хотя бы они должны иметь возможность получить толковые консультации по вопросам воспитания и качественную психологическую поддержку… А люди, которые не хотят заводить детей, но понуждаемы к этому, должны иметь возможность остаться при своём.
Стайнем пишет: «В некоторых штатах женщина в браке не сможет подписать кредитный договор, используя свою девичью фамилию, а также оформить свой бизнес или поселиться в квартире, оформленной на ее имя. Брак начнет меняться тогда, когда начнут менять сексистские законы, запрещать дискриминацию в сфере занятости, родители станут разделять финансовую нагрузку, а сексуальные отношения станут партнерством двух равноправных взрослых людей. Нас ждет разнообразие альтернативных стилей жизни. Нуклеарная cемья станет лишь одной из множества форм “семейственности”: пары, группы людей старшего возраста, смешанные коммуны, совместное проживание дальних и близких родственников, классовые группы, творческие коллективы. Женщины будут иметь также и полное право оставаться одинокими и не сталкиваться при этом с насмешками. Лесбиянкам и гомосексуалам позволят связывать себя узами брака, оформлять партнерское соглашение и закреплять право на наследство».
Брак действительно изменился, как полагала Стайнем, или брак как форма консервативен и от него следует напрочь отказаться, заменив альтернативными соглашениями?
Ася Ходырева: Проблемы, которые занимали Глорию Стайнем – утрата женщинами гражданских прав при вступлении в брак или доступ к занятости – не были актуальны для советских женщин. Часть этих идей в России были озвучены не пятьдесят, а сто с лишним лет назад, в теоретических и художественных текстах Александры Коллонтай, идеологини советского эмансипаторного проекта. В качестве исторической параллели тому месту, которое в западном контексте занимает текст Стайнем, российские и постсоветские женщины могут обратиться к вышедшей почти одновременно с американским манифестом повести “Неделя как неделя” Натальи Баранской, которая была напечатана в журнале “Новый Мир” в 1969 году и, несмотря на холодный прием со стороны власти, получила большую популярность в Союзе и за рубежом, став одним из первых документов, который позволил критическое размышление о положении женщин в стране, где “женский вопрос” считался решенным.
Катя Самуцевич: Нельзя решить в пользу одного, это вопрос выбора. Здесь я согласна со Стайнем, без альтернатив нельзя. У нас и так есть “гражданский” брак – сожительство. Однако государство стимулирует именно к браку, создавая тем самым неравенство. Это невыгодно людям, принципиально не желающим или не имеющим возможности вступить в брак, гомосексуальным парам. Формально они чужие друг другу и их партнерство не признается юридически. Можно оформить медицинскую доверенность, доверенность на ребенка и еще массу вариантов нотариальных доверенностей. Но в критических случаях суд, скорее всего, будет на стороне ближайших родственников.
Ольга Маркелова: Институт брака уже фактически изменился с 1970-х гг.: появился гостевой брак, да и традиционная семейная жизнь уже не так сильно похожа на XIX век. К сожалению, среди части населения господствуют совершенно домостроевские взгляды – но видеть в качестве преобладающего варианта именно их мне бы хотелось меньше всего на свете!
Frau derrida: Я считаю хорошей формой отношений постоянный союз, в котором люди могут проживать вместе постоянно или на гостевой основе, в той или иной мере вести совместное хозяйство, иметь совместные финансы, помогать друг другу в случае болезни или другого форс-мажора, удовлетворять эмоциональные нужды друг друга, возможно, воспитывать детей вместе (они не обязаны быть общими). Это делает людей более защищенными, более удовлетворенными жизнью. Любовь и секс совершенно не обязательны, ограничивать количество участников союза двумя тоже не обязательно.
Стайнем пишет: «Сейчас мужчины в большей степени страдают от заболеваний, вызванных стрессом: сердечные приступы, язвы, большее число самоубийств. Им тяжелее переживать одиночество, приспосабливаться к переменам и в целом их продолжительность жизни меньше, чем у женщин. Некоторые научные сведения говорят нам о том, что физические проблемы создает не работа сама по себе, но неспособность выбирать работу и рабочее время. Если женщины возьмут половину финансовой ответственности, уйдет сама идея о работе, как “мужской” прерогативе, мужчины будут чувствовать себя свободнее и жить дольше».
Вы разделяете подобную точку зрения?
Frau derrida: Думаю, что мужская социализация в самом деле одна из причин более ранней смертности (рискованное поведение, конфликтность, неумение позаботиться о своих эмоциональных проблемах, отсутствие бережного отношения к ресурсам, в том числе ресурсам своего тела), но мужская социализация не исчезает оттого, что женщины работают наравне с мужчинами, мы знаем это по СССР. Женщина может зарабатывать столько же, сколько мужчина, и больше, но пока он чувствует необходимость доказывать, что «мужик», свободнее он не станет.
Катя Самуцевич: Отсутствие выбора работы сейчас у всех – и у мужчин, и у женщин. Стайнем говорит о мужчинах, что они, бедные, страдают от стресса. Но ведь в основном в правящей элите именно мужчины. Мы-то можем сказать: “Пожалуйста, не делайте этого, вы создаете агрессивные условия”, но это не будет иметь воздействия, поскольку само становление бизнеса, из которого многие пришли в нынешнюю власть, у нас происходило в криминальных условиях, отсюда соответствующая культура общения, которая проявляет себя до сих пор. Условия труда в том числе задавали и задают крупные бизнесмены 90-х – какое мышление, такие и условия.
Ольга Маркелова: Речь здесь не только и не столько о работе (т.к. в наши дни работа уже не считается на сто процентов мужской прерогативой, да и делом гордости тоже не всегда считается), сколько о многих других сферах жизни. Но картина, опять же, различна в разных странах и регионах. Применительно к нашей стране формулировка «освободительное движение мужчин… чтоб мужчины могли чувствовать себя свободнее и жить дольше» в первую очередь вызывает у меня ассоциации с тем, как изобилующий гендерными предрассудками локальный социум (скажем, где-нибудь в маленьком и не слишком просвещённом городке) вынуждает юношей делать неприятные/неинтересные или прямо вредные для здоровья вещи (от выбора работы/учебного заведения до вопроса, сколько ему пить алкоголя) с мотивацией «Ты что, не мужик?». Я думаю, многие из них предпочли бы не слышать такой постановки вопроса. В наши дни приходится наблюдать и такую картину: женщин по умолчанию считают только жертвами порочного гендерно-социального устройства, а мужчин – по умолчанию только его виновниками. Во всяком случае, такое мне, опять же, доводилось наблюдать в Северной Европе, и это при том, что современные скандинавские мужчины уже на протяжении нескольких поколений воспитываются при развитом феминизме в обществе и отнюдь не являются извергами (поэтому непонятно, за что их в таком случае виноватить). Другими словами, в этом социуме освобождение от гендерных предрассудков порой самым неосторожным образом подменяется их заменой на другие предрассудки. Если уж речь идёт об «освобождении», то это должно быть в первую очередь освобождение от стереотипов мышления, а они могут возникнуть у кого угодно.
Стайнем пишет: «В следующие 50 лет женщин в политике станут ценить намного больше из-за своей способности трансформировать идею мужсественности в нечто менее агрессивное, во что-то, что более уместно для перенаселенной, пост-атомной планеты. Защите прав потребителей или правам детей будет уделяться больше внимания на законодательном уровне».
Не выглядит так, что сама Стайнем попадает в ловушку этого деления на жесткую мужскую политику и сдержанную (дети и консьюмеризм) женскую?
Frau derrida: В массе поведение мужчин и женщин действительно соответствует гендерным стереотипам – не потому, что такова природа, а потому, что нас воспитывают так, чтобы соответствовать этим стереотипам, и условия жизни мужчин и женщин этому способствуют. Женщинам более привычен труд заботы, состоящий не только в непосредственных действиях по уходу, но и в необходимости постоянно фокусировать внимание на потребностях другого существа и соизмерять свои действия с его нуждами, а не считать себя совершенно автономным субъектом, который может в любой момент сделать что угодно, не задумываясь о других. Это, конечно, не значит, что каждая женщина ответственнее каждого мужчины и больше него думает о последствиях своих действий – но в среднем тенденция такова. Если когда-нибудь гендерная социализация исчезнет, исчезнет и эта разница. А пока она есть, она заметна тем более, чем большее количество людей мы берем - поэтому пока женщин в большой политике одна-две-три, говорить не о чем. Если будет процентов 30-50, тогда другое дело.
Как бы вы охарактеризовали женщин во власти в России сейчас? С одной стороны, женщины действительно стали видимы и начали влиять на политику и общественное мнение (Поклонская, Яровая, Кузнецова). Но пока у тех, кто обладает властью, это влияние оказывается разрушительным для культуры (Поклонская – попытка запретить выход фильма “Матильда” Алексея Учителя), здоровья и свободы выбора женщины (Кузнецова – противоабортный проект “Сохрани жизнь”, в рамках которого в Рязанской области и Приморском крае ввели 4-6-дневные моратории на аборты), семьи (Мизулина – декриминализация побоев в семье) – это только несколько примеров.
Frau derrida: Ну, в этом ряду можно было бы назвать Оксану Пушкину, Галину Ширшину. С другой стороны, на мой взгляд, никто из перечисленных и тобой, и мной не обладает по-настоящему значительным объемом власти. Реальная «большая власть» – это другие люди, и среди них я не знаю женщин.
Ольга Маркелова: Возможно, с позиции американского общества 1970-х гг. перспективы виделись именно такими, как их описывала Стайнем (так как ещё были именно перспективами), но с тех пор, как женщины-политики стали относительно многочисленны, по крайней мере, в обществах западного типа, то реальность показала, что курс того или иного политика не обусловливается его полом или гендером ни в лучшую, ни в худшую сторону. В социумах, где женщины на ключевых постах в политике – привычное явление, например, в Исландии, граждане, обсуждая ту или иную даму-министра, в самую последнюю очередь вспомнят о том, что она – женщина, их будет прежде всего интересовать, адекватные ли она примет решения по тому или иному вопросу, сдержит ли свои обещания и т.д.
Катя Самуцевич: Основные политические вопросы, к сожалению, не зависят от гендера: может прийти любая женщина и она будет жуткой консерваторкой, вот у нас сколько примеров, та же Мизулина… Помимо этого, Стайнем пишет о “пост-атомной планете”, но ядерное оружие есть, катастрофы продолжают происходить, недавно произошла в Северодвинске, “Росатом” пытался скрыть от СМИ информацию о произошедшем, а толчком к публикациям стала информация из других стран, радары которых зафиксировали превышение радиационного фона. К тому же США и Россия в прошлом году вышли из "Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности", а это уже значит потенциальное начало новой гонки вооружений. Угроза есть, мы даже не можем говорить о пост-атомности.
Политика с женщинами становится менее агрессивной? Или женщины, получая власть, меняют свои взгляды?
Frau derrida: Зависит от того, сколько их. До тех пор, пока политика практически полностью мужская сфера, редкие женщины, попадающие туда, должны будут под них мимикрировать. Но если их будет хотя бы процентов 30, изменения смогут проявиться.
Стайнем пишет: “В будущем женщины станут принимать равное участие в церковной жизни. И это значит, что традиционной религии придется отказаться от своего многовекового исторического оружия – сексуальных репрессий. В большинстве церквей с системой иерархии – от индуизма до римского католицизма – положение женщин ухудщалось по мере того, как увеличивалось влияние церковнослужителей. Мужское духовенство косвенно продвигало точку зрения, согласно которой женщины являлись нечистыми, презренными и источником искушения, для того, чтобы устранить их как конкуренток в борьбе. Полноценное участие женщин в жизни церкви может привести к изменениям в теологии, например, к радикальному пересмотру концепта греха”.
Ася Ходырева: Стайнем критикует сексизм церковных иерархий, предвосхищая феминистскую теологию, которая получила развитие в США в начале 1970-х, и говорит о будущей эмансипирующей роли религии. Ее советские современники — диссиденты, включая знаменитую ленинградскую группу женщин вокруг журналов “Мария” (в большей степени) и “Женщина и Россия”, рассматривали запрещенное тогда христианство именно в таком ключе — как ценностное противопоставление тотальности советского мироустройства. Самая известная попытка обращения к этому опыту была предпринята в 2012 году феминистской арт-группой Pussy Riot. Несмотря на то, что в современной России религиозность официально не является преступлением, заявление Pussy Riot, которое включало синтез традиций диссидентства, панка и феминистского искусства подверглось жесткой критике со стороны церкви, общему непониманию со стороны общества и, в том числе, феминистского сообщества. Разрыв с собственной историей оказался так велик, что даже реакция власти в виде суда и заключения активисток “по хулиганке”, что один в один копировало преследование диссиденток-христианок до 1985 года, не смогла повернуть общественную дискуссию о “несанкционированном” воззвании к Богородице в русло обсуждения потенциала феминистской, т.е. деколониальной, в широком смысле, теологии как инструмента политического сопротивления. Обсуждение того, оскорбили Pussy Riot чьи-либо религиозные чувства или нет, таким образом, не смогло встать в один ряд с сообщениями о преследовании татар в результате имперской экспансии России в Крым или дел против Свидетелей Иеговы, начатых еще в 2011 году.
Катя Самуцевич: В каждой стране немного своя ситуация, правительство по-своему может использовать церковь и религию. Церковь никогда не будет существовать ради церкви – то есть теологии и религии. РПЦ способствовала развернувшейся травле Свидетелей Иеговы, о которых упомянула Ася. Большинство церквей закрыты, сложно понять, что там происходит, однако, можно предположить, что там, где есть целибат, могут возникать компенсирующие этот целибат формы взаимодействия. У нас, вероятно, в меньшей степени, благодаря опции брака. Но, например, в 2017 году свидетельства о подобных случаях появлялись в СМИ, о них писал Андрей Кураев. Самой открытой сейчас остается католическая церковь, появляются объединения пострадавших от сексуальных преступлений внутри церковных организаций – это препятствие для сокрытия проблем церкви.
Автор материала: Ира Меркулова
Перевод эссе Глории Стайнем "What It Would Be Like If Women Win" (1970): Наталья Некрасова, Ира Меркулова