Воспоминания советских военнопленных – редкая вещь. Немногие пережили плен, из числа выживших далеко не все хотели о нем вспоминать, а из тех, кто хотел – не все были литературно одарены. К тому же они были связаны советским отношение к ним как к «сдавшимся врагу», почти предателям: для кого писать, где напечатают? Из тех же, кто остался после 1945-го на Западе, оставили мемуары тоже немногие, и по схожим причинам. Разве что вместо «стыда за плен» у них было, скорее, опасение выдачи советским властям.
Одним из миллионов советских бойцов и командиров, оказавшимся в немецком плену, был Тамурбек Давлетшин, и – один из немногих – он оставил подробные воспоминания о своей жизни в 1941-42 годах. Они хранятся в Гуверовском институте войны, революции и мира (США). Недавно с ними работал историк Олег Игоревич Бэйда, любезно поделившийся своей находкой. Небольшая часть этих воспоминаний посвящена первым дням в плену и пути в первый лагерь, и я предлагаю ее вниманию читателей. Лично для меня этот отрывок интересен еще и тем, что это пока единственные, хотя и очень краткие, воспоминания военнопленного о моей «малой родине» – городе Сольцы Новгородской области. (Давлетшин попал в плен в августе 41-го около Новгорода и его путь в порховский лагерь пролегал через Сольцы, где немцы их продержали около двух дней.)
Вначале немного об авторе воспоминаний. Давлетшин родился в 1904 году в татарском селе близ Уфы. Участвовал в Гражданской войне на стороне «красных», в 1924 году поступил в университет, затем в аспирантуру, вступил в партию и сделал хорошую карьеру – в 1934 году он уже директор Института технико-экономических исследований в Уфе. Затем с женой и тремя детьми переезжает в Казань, где работает консультантом при правительстве Татарской республики. В самом начале войны его призвали в армию и послали интендантом в одну из воинских частей, стоявшей в обороне в р-не Шимска – на южном фланге «Лужского рубежа».
Ни номера полка и дивизии, ни названия населенного пункта, где Давлетшин попал в плен, когда в августе 1941 года фронт в очередной раз рухнул под ударом немцев, – ничего этого мы не знаем. Причина проста – после мытарств в лагерях, после страшной для наших военнопленных зимы 1941-42 годов, Давлетшин стал сотрудничать с немцами. Он не воевал за них с оружием в руках, а всего лишь писал пропагандистские статьи и работал над составлением немецко-татарского словаря. Но и этого хватило, чтобы после войны постараться избежать возвращения в СССР – он остался в Западной Германии, где скончался в 1983 году. По этой же причине в его мемуарах изменено и имя главного героя, хотя понятно, что за псевдонимом скрывается сам автор.
Итак, вот что вспоминает Тамурбек Давлетшин о пути в лагерь военнопленных в Порхове:
«…По дороге показались и уцелевшие деревни, в которых показывались женщины и дети. В одной из них женщины пытались дать нам воды, но конвоиры не разрешали им подходить к нам. Однако, несмотря на это, некоторые из них, украдкой от конвоиров, подносили пленным пить.
После обеда мы подошли к большой реке (должно быть, Мшага – В.К.), постоянный мост через которую был взорван, а невдалеке от него был проложен временный понтонный мост. Переправившись через мост, мы вошли в небольшую деревню (возможно, Мшага Ямская – В.К.), в которой на огородах остановились на отдых.
Пленные бросились на огороды, где они рвали траву, попадались и остатки зеленой капусты, еще до нас уничтоженной, затем разводили огонь и варили все вместе в воде. Некоторые имели при себе кое-какие продукты: картофель, крупу и даже хлеб, в зависимости от того, кто как попал в плен – подготовлено или неожиданно; те, которые неожиданно оказались в плену, конечно, ничего не имели. Женщины из ближайших домов в ведрах приносили к ограде, которая нас отделяла от улицы, свежую воду и раздавали пленным. Люди вели себя выдержанно, соблюдали порядок; они, спокойно стоя в очереди, получали воду и уходили на свои места. У меня не было ни котелка, ни фляги. Когда подошла моя очередь, я подставил, сняв с головы, пилотку, которую поднял по дороге, и женщина налила мне воду в нее. Затем я у одного незнакомого мне пленного попросил котелок, который он дал, не сказав ни слова, перелил в него воду из пилотки и, бросив туда траву и несколько листочков зеленой капусты, сварил все вместе и съел. Жажда после этого прошла, но об утолении голода не могло быть и речи.
В этой деревне мы провели ночь. Вечером приходили немцы, которые, проходя между лежавшими на земле пленными, требовали, чтобы все, кто имел перевязочные бинты, сдавали их. По-видимому, это были врачи из какого-нибудь близлежащего лазарета, нуждавшегося в перевязочном материале. Один из них крикнул:
– Кто говорит по-немецки?
Я отозвался.
– Объявите, чтобы все, кто имеет бинты, сдали их мне, – сказал он.
Требование, чтобы пленные сдали последние бинты, если они их вообще имели, в чем я сомневался, показалось мне настолько наивным, что я отказался перевести его слова.
– Я не могу сказать этого, – ответил я.
– Вы не можете… – произнес он как бы про себя, глядя в сторону, и отошел от меня. Затем, держа в высоко поднятой руке один бинт, прошел он среди пленных, крича по-немецки, чтобы люди сдали такие бинты.
На следующий день утром колонна двинулась дальше. Я не ел, как и многие другие, уже четвертый день, если не считать вчерашнего травяного «супа», но сильнее всего мучила жажда. Мне нездоровилось, я чувствовал жар в теле и очень ослаб, временами становилось темно в глазах. Ах, воды бы! – Но ее не было. Я стал отставать и оказался в хвосте колонны. На мои слова, что я болен, конвоиры никак не реагировали, однако, они меня и не били, как других, которые отставали; возможно, меня выручало то, что я объяснялся с ними по-немецки. Я напрягал, как мне казалось, последние силы и был близок к тому, чтобы упасть, чтобы потом со мной ни случилось, я уже допускал в мыслях самое худшее, думал – пристрелят, так пристрелят.
Между тем мы подошли к одной деревне, расположенной на невысоком холме. На окраине деревни, на склоне холма, сбоку дороги, по которой мы шли, стояла группа немцев. Судя по их обмундированию, это были не офицеры; по всей вероятности, они принадлежали к тыловой администрации. Они стояли с таким видом, как будто принимали парад. Немцы потребовали, чтобы колонна прошла мимо них бегом в гору. Пленные были не все одинаково голодные и усталые, многие из них были только в этот день или накануне присоединены к колонне и несли с собой хлеб и другие продукты в ранце, и флягу с водой. Когда конвоиры стали подгонять штыками, те, кто имели силы, побежали в гору, другие же продолжали идти шагом. Колонна расстроилась и сильно растянулась. Пленные проходили мимо немцев группами – сначала большими, потом они становились все меньше и меньше, шли по 3, по 2 и даже по одному.
Я шел одним из последних, еле передвигая ноги. Это взбесило немцев. Они закричали конвоирам: «Почему он не бежит?». – Один из конвоиров подбежал ко мне и ударил штыком в спину, причем ударил плашмя, но не колол, поэтому удар, хотя причинил боль, но не сделал раны, оставив лишь синяк. Я закусил губы и сконцентрировал себя всего на одной мысли: лишь бы не упасть. Что было впереди, я не видел, в глазах было темно, но я не упал, поднялся на холм, на котором собрали растянувшуюся колонну.
Выйдя из деревни, мы повернули на дорогу, которая шла вдоль берега небольшой реки. Когда колонна подошла близко к реке, я быстро смочил голову, затем напился и, черпая воду пилоткой, облил всего себя и стал весь мокрый. После этого я сразу почувствовал облегчение, появились силы и мог идти дальше.
Вечером этого дня мы прибыли в Сольцы.
В Сольцах нас разместили в скотниках, которые стояли обособлено в поле; их там было много, по-видимому, они до войны принадлежали какой-нибудь колхозной животноводческой ферме или даже животноводческому совхозу. Теперь они были пусты. В этих помещениях мы провели ночь.
Здесь, первый раз после четырех дней плена, нам дали еду, которая состояла из супа с молодой капустой и кусочков конского мяса; хлеба не дали. В полдень все пленные встали в очередь перед кухней, где нам раздали посуду. Возле котла, из которого наливали суп, стояли совсем молодые немецкие солдаты с палками в руках. Пленные должны были очень проворно подходить к котлу, держа посуду в вытянутой руке, чтобы повару удобно было наливать в нее и, получив суп, быстро отходить в сторону.
Если немецкому солдату казалось, что пленный неловко держит посуду, – он бил его палкой, если задерживался – получал удар, оглядывался по сторонам – удар. Раздача пищи прошла быстро, и каждому досталось около 3/4 литра супа. Ложек немцы не дали. У меня своей ложки не было, и я попросил ее у одного черкеса, сидевшего рядом со мной на траве. Поев суп, мы посуду сдали обратно на кухню.
В Сольцах, где мы провели две ночи, впервые оказалась возможность осмыслить происшедшее, поставить себе вопрос, что будет дальше. Хотелось знать, что произошло в эти дни и происходит теперь на фронтах, как живется родным и близким на родине. Мысль фантазировала и рисовала возможные дальнейшие контуры пленной жизни: перед глазами вставала неволя, принудительный труд, унижения и оскорбления, которые нас ожидали. Но фантазия оказалась неспособной представить себе и сотой доли тех страданий, которые пришлось пережить нам в дальнейшем.
Из Сольцов нас отвезли на грузовиках в Порхов. Машины набили людьми очень тесно, но пленные относились друг к другу с сочувствием и старались делить неудобства вместе. Когда наши машины проходили через деревни, женщины бросали в грузовики хлеб и огурцы. Те из пленных, которые ловили брошенные продукты, делили их с остальными товарищами на машине. Мне также достался кусочек хлеба около 30-40 грамм; это был хлеб, который я видел впервые с тех пор, как попал в плен.
Лагерь для военнопленных в Порхове был расположен на окраине города, частью в бывших красноармейских казармах, частью рядом с ними. Видно было, что перед войной в этом месте строился военный городок. Там стояло множество больших трех- и четырехэтажных кирпичных зданий. Они все были не достроены: имели лишь стены и крыши, но ни полов, ни потолков, ни окон в них не было.
Среди них только одно большое трехэтажное здание было перед войной жилым, теперь и оно стало малопригодным для жилья. Местами его стены были пробиты артиллерийскими снарядами, окна были выбиты, но оно имело полы и потолки. Хотя против ветра и холода оно было плохим убежищем, но от дождя – полная защита. Это было единственное здание в лагере, более или менее пригодное для жилья, и в нем помещалась лагерная аристократия: полицейские, переводчики, повара, российские немцы. Кроме того, по-видимому благодаря стараниям родственников, пленные, происходившие из самого Порхова, были размещены также в этом здании. Там же находился пленный командный состав, и 2 или 3 комнаты занимала санитарная часть лагеря.
Территория, на которой находились все эти здания – жилое и недостроенное, была окружена высокой проволокой; на углах и с боков, вдоль проволоки, стояли вышки с пулеметами, дула которых смотрели на лагерь…»
Рассказ Давлетшина о жизни военнопленных в Порхове см. здесь и здесь.