Мое отношение к Ганапати прошло три основные стадии трансформации, протекая от восторженной идеализации через неминуемое разочарование к сдержанному уважению, пожалуй, наиболее продуктивному из 3‑х. Безусловно, на то были свои причины, важнейшая из которых — переоценка ценностей. Принимая в расчет, что моя индийская школа жизни, по меркам системы начального образования, продержала меня до выпускного класса, экзаменуя и переэкзаменуя по предметам тонких материй, я волей-неволей усваивал уроки судьбы, оттачивающие мою философию и мировоззрение.
Познакомились мы с Ганапати еще в те времена, когда я мог позволить себе просидеть на полу со скрещенными ногами, прямой спиной и умным видом часика 4 на сатсанге, не понимая при этом ни слова из местного диалекта, но усиленно впитывая благостность происходящего всеми фибрами души, не хуже мультяшки Спанч Боба. Ганапати был для меня тогда частью непознанного мира белых одежд, седых окладистых бород а'ля волшебник Гендольф, предрассветных медитаций и трансцендентных рассуждений Гуру об абсолютной истине. Однако, со временем, наблюдая его повседневную практичность, я сделал вывод, что мир затворника ни лишен знакомой мне не по наслышке бытовой смекалки.
Ганапати жил в обветшалой мазанке, с опасливым видом прилепившейся к покрытому густой тропической растительностью склону холма. Этот домишко, огород, орошаемый родником, да покосившийся сарай составляли все его хозяйство. Можно сказать, что оно было роскошным в сравнении с дырой в земле, в которой обитал его предшественник. Люди почитали лесного старца, выкопавшего себе в глинистом сходе породы отверстие объёмом не многим больше собачьей конуры, за святого, и приходили к нему изредка испросить добрый совет. Так место на склоне холма приобрело славу ашрама. У Ганапати и, оставившего 12 лет назад Мир, старца-пещерника был один духовный учитель, так что мой знакомец перебрался в ашрам на правах наследования и поддерживал культурно-идеологический статус учреждения по всему околотку.
Я частенько прибегал к однодневным паломничествам в ашрам, чтобы привести в порядок растрепанные в миру чувства. Место обладало животворной атмосферой, вселяло покой в сердце и ясность мыслей в голову, что не поддавалось объяснению при помощи логики и здравого смысла. Ганапати, даже когда находился дома, не проявлял ко мне больше внимания, чем мне это было необходимо. Я наслаждался уединением до тех пор, пока не возникало чувство полноты и уверенности в своих силах, чтобы покинуть ашрам и вернуться к своим повседневным заботам.
В тот день я оставлял свой кемп с намерением никогда больше туда не возвращаться. Ноги сами несли меня по знакомому спасительному маршруту вдоль кромки пляжа мимо рыбацких лодок, вглубь зарослей колючего кустарника по руслу пересохшего ручья до карьера, а затем вверх по красной глинобитной дороге мимо приземистых со змеевидными стволами деревьев кешью, распространяющих нежный фруктовый аромат..
Я остановился на вершине холма с видом на впадающую в океан реку, чтобы наполнить легкие первым спокойным вздохом, освобождающим грудь от сдавливающих тисков обиды. На подступах к ашраму не хотелось расплескивать горечь разочарования на сокровенную природу этих мест. Шаги замедлились, и вскоре ноги нашли еле заметную тропинку, теряющуюся среди невысоких зарослей колючего кустарника и молодого редколесья на гребне холма.
Тропа, чудесным образом укрытая от постороннего взгляда, юрко ныряла вниз по склону, приглашая идущего вглубь зеленого тоннеля, образованного хитросплетением растительности. Лишь крутые, почерневшие от времени и проливных дождей ступени, указывали на то, что это не звериный лаз, а человечья тропа. Прохлада и сладковато-фруктовый запах коры и плодов деревьев кешью окутывал утомленного зноем путника, пришедшего с вершины холма. Время от времени созревший плод, напитанный как губка терпким, вяжущим язык соком, от которого в уголках рта остается красный ободок, с шумом падал на ковер из сухих листьев, сообщая о том, что пришло время собирать дары дикой природы.
Входом в ашрам служила ржавая железная калитка без петель, вставленная в проем низкой каменной изгороди, которая, вероятнее несла декоративный, нежели практический функционал. Я по привычке снял шлепки и омыл ноги, черпая воду ковшиком из покрытой мхом каменной чаши. Затем скинул рюкзак под навесом, по иронии судьбы защищающим от дождя каменное изваяние старца-затворника, при жизни не нуждавшегося в подобной протекции. Внезапно, накатила неподъёмная усталость, как после тяжелого рабочего дня. Я примостил рюкзак с вещами под голову, растянулся прямо на щербатом цементном полу площадки, служившей раз в год на гуру-пуджу местом для проведения сатсанга, и провалился в глубокий сон. Когда я открыл глаза, солнце уже переместилось далеко за реку и придавало всему окружающему многозначительный, заговорщический вид.
Вниз к дому Ганапати вела необычная лестница. Каждая ступень была заботливо уложена подошвами старых шлепанцев, выброшенных прибоем на речную отмель у подножья холма. Добрую часть вещей в его обиходе составляли подарки реки и моря. Как видно в этом проявлялся его обет не стяжательства в совокупности с принципом "RRR - трех китов осознанного потребления".
Ганапати сидел на террасе перед домом, оседлав верхом приземистую деревянную скамейку с привинченным к ней серповидным лезвием. Эта многофункциональная резалка, при наличии определенной квалификации пользователя, помогала отделить внешнюю ядовитую оболочку ореха кешью от ядра, а так же использовалась для выскребания мякоти кокосового ореха из его скорлупы. После короткого обмена приветствиями Ганапати сразу пригласил меня к ужину. Это была та часть традиционного гостеприимства, которой мы обоюдно следовали, наведываясь друг к другу в гости. Я знал, что мой гость любит томатный суп, а он знал что его гость по настоящему обрадуется досам.
В небольшом сквозном коридоре, разделяющем строение на две комнаты — хозяйскую и гостевую — всегда было прохладно, благодаря естественной циркуляции воздуха. Ганапати любил повторять шутку о том, что это его "кондиционируемые апартаменты". Здесь было удобно принимать пищу и отдыхать в сиесту, под усыпляющий шум волн, плещущихся у подножья каменного утеса, в складку которого врос домишко. В коридор можно было попасть как из комнат, так и прямо с улицы. Со стороны скалы он оканчивался низкой кровлей, вода с которой стекала в цветочную клумбу и затем отводилась вниз по склону. Я пользовался этим открытым входом, когда не заставал Ганапати дома, и отдыхал здесь под "кондиционером". Противоположный конец помещения выходил через, артистично проеденную термитами, толстую деревянную дверь на утес, откуда можно было попасть на крохотный речной пляж, в огород и в пещеру.
Ганапати усадил меня на пластиковую циновку, расстеленную на полу у входа со стороны реки и принес угощение, которым мог похвастаться лишь холостяк, редко выбирающийся из своей берлоги. Оно было чертовски вкусным. Я съел две большие досы, жареные лепешки из смеси рисовой и гороховой муки, начиненные кусочками фрукта кешью - ужин вполне подстать лесной кулинарии - и сразу почувствовал себя лучше. Ганапати не задавал мне лишних вопросов, просто отпер гостевую комнату и предложил мне отнести в нее свои вещи. Ничего подобного не происходило ранее, из чего я сделал вывод, что мой потрёпанный вид говорит сам за себя.
Комнатка представляла собой чулан с нишами в стенах и узкой кроватью, занимающей большую часть пространства. В качестве следов предшественника, на стене у входа висел православный календарь, подарок известной мне ранее постоялицы, несколько художественных проб на стенах, уровня наскальной живописи, оставленных в качестве ее сигнатуры и фотография Ганапати в белом облачении, тюрбане и чьих-то солнечных очках в стиле Тарантино. Я разложил на полочках кое-какие вещи, запер снаружи причудливый раритетный засов и сказал хозяину, что отправляюсь до захода солнца посидеть в пещере.