предыдущая глава Паспорт
Пригородный поезд доставил Елю в Березовое – рабочий посёлок торфодобытчиков. Казармы военного образца гостеприимно распахнули свои покосившиеся двери. Молодожёнов из Малиновки определили в комнатушку, где уже обитали четыре семейства с малыми ребятами, а супружеские кровати разделяли только линялые занавески. Женский барак моментально наполнился башкирским говором и смехом. Еля, Маня Сидорова и Лена Рябинкина, оказавшись в меньшинстве, держались вместе, сдвинули рядом свои кровати и тихонько переговаривались по-чувашски. Еля отодвинула бязевую шторку: за окошком белел снег, чернели колючками неряшливые вороньи гнёзда на оголённых берёзах.
В первый день завербованных отправили расчищать железнодорожную колею от снега. На второй день вместо обещанных разработок торфа, их вывезли в чистое поле, где торчали одни пеньки от карликовых берёз и кустарников. Бабами командовал десятник Тимофеев:
– Девоньки, разбирайте ломы, тяпки и лопаты! – пробасил худощавый, невысокий десятник. – Ваша задача – изничтожить лесного противника. Враг в нашем деле – пеньки! За вами пойдёт бригада полировщиков. Они будут выравнивать землю граблями.
На разработке торфа ломали спины одни деревенские, привычные к труду, но даже для них эта работа оказалась очень тяжелой. Приземистая и грудастая Сидорова на коротких и сильных ногах, казалось, не знала усталости. Тоненькая и высокая Еля, увязая в болотной хляби, изо всех сил старалась поспевать за крепко сбитой подружкой. «Вот тебе ванна! Вот тебе театр!» – отчаянно рубила она пеньки топором, вонзая острое лезвие в тонкие мочковидные корешки карликовых деревьев. После смены падала без сил на кровать и забывалась глубоким сном, а утром поднималась через силу. Ополоснув лицо студёной водой, наскоро завтракала краюхой хлеба с чаем. Девчата выскакивали из тёплых кроватей на улицу, в объятия леденящего апрельского ветра, толпились нетерпеливо у сбитого на скорую руку туалета, потом выстраивались в длиннющую очередь к единственному рукомойнику.
Со временем Еля пообвыклась на тяжёлой работе. После смены спешила в барак, растапливала печурку на улице, стряпала на скорую руку незамысловатый ужин, подбрасывая в огонь пеньки с полировки.
– Эй, красавицы, ещё не намахались на работе? – подшучивал Петька Гришин, разговорчивый паренёк из Слакбаша. – Бросайте это грязное дело. Айда в столовую. Сегодня дают макароны по-флотски и компот.
– Ваш компот нам не по карману, – бойко отвечала Лена Рябинкина. – Мы пока только на пшённую кашу заработали.
Новая жизнь мало отличалась от деревенской. Бревенчатые бараки с допотопными печками, каторжная работа и суровый быт. Недовольно шептались между собой девчата.
– Поменяла шило на мыло! Третья смена – чисто наказание! Грузили до самого утра. В темноте! В грязи! Калоши с ног сваливаются.
– Это пытка, а не работа! На ферме вилами навоз ворочать и то легче! Две сосновские уже домой сбежали.
– А меня дома никто не ждёт, – горько усмехнулась Маня Сидорова. – Маму ещё до войны схоронили, папка мачеху привёл. Злющую, как собака. Потом папу на войну забрали. Не успела за ним калитка захлопнуться, как эта злыдня выгребла из сундука мамино приданое, вывела из сарая нашу единственную кормилицу и сгинула из деревни.
– Бедняжка! Ох, и натерпелась ты, горемычная! – смахнула накатившие слёзы Рябинкина.
Она оплакивала и свою горькую судьбинушку: тоже одна поднимала младшеньких сестёр и братьев.
– Брат пошёл в примаки, сестру сосватали в Петровку. Теперь-то я им совсем не нужна, у них свои заботы-хлопоты, – натянуто улыбнулась Маня. – Может, здесь своё счастье найду…
– Так и помрём нецелованными, – шмыгая носом, хорохорилась Лена. – Женишки здесь все хлипкие и мелкие. Вчерась от маминой титьки оторвались. Им ещё, поди, и восемнадцати нет.
Еля с любопытством прислушивалась к разговорам взрослых подруг. Представила, как щупленький парнишка из соседней бригады пытается обхватить фигуристую, пышногрудую Маньку, как тянется на цыпочках к её сочным губам, и невольно прыснула от смеха. Рябинкина говорила обо всём прямо, без обиняков. Это не мама, которая изъяснялась мудрёными, замысловатыми фразами. Нужно было сделать усилие, чтобы расшифровать её изречения. А здесь, в общей спальне на двадцать восемь коек, под одной крышей проживали башкиры и татары, русские и чуваши. У каждого свои нравы и обычаи. Еля чувствовала себя невольным зрителем, как в настоящем театре. С недоуменьем наблюдала, как Альфина выщипывает брови, густо подводит чёрным карандашом брови и глаза, подкрашивает губы. Тайком пробовала, так же, как Альфина, нарисовать себе брови и намазюкать губы малиновой губнушкой, но, увидев себя в зеркале, в ужасе отшатнулась. Она с жадностью впитывала всё новое. В городе примечала, в чём форсят девушки. Потом, по памяти, рисовала на тетрадных листочках приглянувшиеся фасончики. Скроила белоснежный лифчик по выкройке Зухры, и вечерами долго корпела над трудоёмким изделием.
Зухра ни минуты не сидела без дела: по заказам шила подругам платья, а на заработанные деньги покупала сладости и собирала посылки домой.
– Я ведь для дочки стараюсь. Они вдвоём с мамой живут. Перебиваются с хлеба на воду. Пусть полакомится чаем, сахаром и конфетами.
– Ты по-русски хорошо говоришь.
– Я русский язык в тюрьме училась. Меня за растрату посадили. Злые люди оговорили. А ты где научилась?
– У бабушки во время войны эвакуированные жили из Ленинграда.
Первая получка показалась Еле целым состоянием. Никогда не держала в руках больше трёх рублей медяками, а тут такое богатство – триста рублей! Помня мамину поговорку – «подальше положишь, поближе возьмёшь» – захватила с собой в город только двадцать рублей, а остальные деньги предусмотрительно отложила. Она прогулялась по вокзалу, прошлась по магазинам, посмотрела, чем торгуют на базаре. Прилавки Камышлова ломились от обилия мануфактуры, тугие рулоны невиданных материй лежали плотными рядами. Еля не удержалась, увидев кипу ярких, разноцветных платков, несмело пощупала холодный шёлк, долго стояла у прилавка, мечтая. Вот бы в таком платочке пройтись по деревне. А к нему бы костюмчик саржевый и туфельки с каблучками. Вот бы шикануть, чтобы все ахнули. Пусть все видят, что Еля Тимофеева не хуже других! Сама заработала. Своими руками. Без папы! Она бы всем нос утёрла! И бригадирской дочке-задаваке, и Полинке. Ах, если бы у неё тогда в медучилище были такие туфельки! Она бы в них – цок-цок по паркету. И прямиком к своей мечте! Мама тогда всю папину пенсию спустила на любимую Полину! Еля в который раз перебирала, пережёвывала, перемалывала детские воспоминания.
– Спроси у продавщицы, почём вон тот самовар, – вывела её из задумчивости Альфина, нетерпеливо похлопывая по плечу.
– Самовар?
– У нас, у башкир главное богатство в доме – самовар. В магазинах страшный дефицит, а здесь вон стоят. На любой вкус.
Подружки, громко переговариваясь по-башкирски, выстроились в очередь за самоварами и заварными чайниками. Еля решила обождать с обновками, и купила себе только самое необходимое: ситца белого на сорочку, исподнее бельё и модные чулочки.
Майское солнце выкуривало молодёжь из бараков во двор. Зухра расстелила дерюжку под раскидистой берёзой, поставила новенький самоварчик. Пока суетились и подкладывали щепки, раздували огонь в самоваре и заваривали брикетики плиточного чая, невысокий, скуластый парнишка заиграл на курае. Проникновенная мелодия башкирских степей выманила из барака и Елю. Она как раз переписывала в особую тетрадку башкирские песни и переводила их на чувашский язык. Гармонист заиграл плясовую, девушки обступили юного музыканта. Какой-то бойкий паренёк из соседнего барака стремительно вышел на середину, лихо прошёлся по кругу, подскочил к Альфине, первой красавице. Черноокая плясунья грациозно перебирая каблучками, пошла перед ним, игриво прикрывая ладошкой лукавое лицо. Парни посвистывали, кто-то пустился вприсядку.
Весёлая мелодия заводила Елю, ноги в тряпичных туфельках непроизвольно притопывали в такт музыке. Неожиданно к ней подлетел Амир, стройный парень с блестящими тёмными глазами. Красавчик ещё в поезде оказывал ей знаки внимания, угощал чаем, вызвался нести чемодан.
– Айда, Еля, – протянул он горячую ладошку.
Страшно смущаясь, девушка вышла в круг. Чувствуя неловкость от множества любопытных глаз, она залилась румянцем, но лёгкие ноги сами пустились в пляс. Украдкой поглядывая на оживлённого кавалера, Еля плясала всё смелее и смелее. Скованность постепенно прошла, рядом кружились в танце другие парни и девушки.
Амир восторженно прошептал:
– У тебя так здорово получается. Ты танцуешь нисколько не хуже Альфины.
– Каблуками стучать, это не тяпкой в поле махать.
После танцев в девичьей спальне разговоров хватило надолго. На правах дальней родственницы, Лена Рябинкина распекала Елю:
– Сестрёнка, ты чего с Амиром крутишь? Нехорошо это. А если Родион узнает, что ты тут хвостом вертишь!?
– Я не кручу, – фыркнула Еля, расчёсывая густые каштановые косы. – Он сам за мной как телок ходит.
– Какая она тебе сестрёнка! – вступилась Маня. – Четвёртое колено! Мама говорила про таких родственников: «Моя бабушка и моя тётушка на одной поляне костянику собирали». – А меня Гришин Петька в кино позвал, – хихикнула она смущённо. – В воскресенье.
– Это тот кривой, с которым ты краковяк отплясывала? – брякнула, не подумав, невысокая и тоненькая, как веретено, Лена Рябинкина.
– Хоть такой обратил внимание на перестарку, – счастливо засмеялась Маня, отчаянно краснея. – Он хоть щупленький и росточком невелик, зато добрый.
– Совсем не перестарка, а наоборот, девка в самом соку! Правда, Еля? Есть за что подержаться! Не то, что у меня. На тонкой берёзке титьки не растут, – шутовски приставила фигу к небольшой груди Рябинкина. Маня зарделась от удовольствия и разгладила кофточку на пышной груди.
– Мань, а хочешь, накрутим тебе папильотки, – тараторила Лена, взъерошив подруге жиденькие волосики цвета картофельной шелухи. – Кудряшки сделаем, как у артистки, Любки Шевцовой! Платочек купим синенький, под цвет твоих глаз. Гришин точно не устоит! А на выходные поедем в город, купим тебе отрез на платье. Еля, ты с нами? Мы ж без тебя в Камышлове пропадём. Ни слова по-русски, ни по-татарски не бельмесим. Будем, как немые руками размахивать.
Незаметно Еля стала незаменимой для всех. Новые подруги, кроме Зухры, по-русски ещё не говорили, они просили Тимофееву потолковать с мастером или объясниться в магазинах. Без её вмешательства не обходилась ни одна серьёзная покупка. Десятник с первых дней выделил среди всех девчат любознательную однофамилицу.
– Это моя младшая сестрёнка, – шутливо говорил он коменданту, кивая на Елю. – Быстро соображает и по-русски понимает.
– Расторопная у тебя сестрёнка, – кивал одобрительно седой, представительный комендант. – Сообразительная. Будет с неё толк.
Десятник держал корову и доверил девушке продавать сметану рабочим. Она впервые почувствовала свою нужность и значимость. Всего за два месяца работы на чужбине она заслужила уважение начальства, признание подруг и друзей. Но всё равно тосковала по дому и матери. Брат Пантелей слал приветы от родни и соседей, писал, что мама тихонько льёт слёзы над её письмами. Еля писала родственникам обстоятельные ответы:
«Здравствуйте, мама, Пантелей, сёстры Поля и Таня.
В первых строках своего письма хочу сказать спасибо за посылку. Двенадцать кило пшена я получила. Вот мы и приехали на место. Посёлок недалеко от Камышлова. Город маленький, стоит на берегу реки Пышмы. Живём в большой комнате двадцать восемь человек. Называется барак. Почти все башкирки. Я уже потихоньку калякаю на башкирском.
Мама, нам деньги дают два раза в месяц. В аванс и получку. Первый сорт булки стоит 5 рублей, чёрный хлеб –3 рубля. Хлопковое масло продают в бутылках. Это такая вкуснятина. Белый хлеб не всегда достаётся. В магазине очереди. Есть даже шоколадные конфеты, килограмм стоит 3.50, карамельки по 1.20 . Конфеты я не покупаю, мне больше сахар по вкусу.
Матрасы набиты камышом. Подушки тоже из камыша. На спинке кровати белые подзоры. Бельё меняют каждую неделю перед баней. Приходишь со смены – уже чистая постель, кровать заправлена, печка натоплена.
Два раза в неделю ходим в баню. Бесплатно. Веники тоже дают. Стираем содой и мылом. Мыло пахнет солидолом. Воду возят из речки бочками на подводах. Баня большая, в углу стоит большая бочка с горячей водой. Соскучилась по нашей родниковой воде, здешняя вода воняет хлоркой. В воздухе – запах серной мази.
За картошкой ходим в деревню Чекуново. От нас идти четыре километра. Хлеб тоже оттуда привозят. Мама, народ здесь живёт богаче и сытнее, чем в нашей деревне. Крыши железные, дома пятистеные, справные. Пышные кровати накрыты подзорами и покрывалами, на полу – самотканые коврики. Говорят, раньше там богачи жили. Сейчас целая улица пустует, но стёкла в окнах целенькие. Внутри стены разрисованные – цветы разные и звери.
На багер нас ещё не допускают. Багер это такая машина вроде экскаватора. Она копает и перемешивает торф.
Шлю вам башкирские частушки, рядышком перевод.
Оставайтесь, живы и здоровы,
Ваша Еля.
Глава 1. Как нас раскулачивали
Глава 2. Стражник
Глава 3. Утро
Глава 4 Фотография перед смертью