По газону первого гума ходила дворничиха Еремевна - маленькая старушонка ростом метр пятьдесят и тюкала по бетону тяжеленным ломом. Рядом с ней играли четыре ее внука, которых ей подбрасывала дочка, торговавшая пирожками у метро "Университет". Студентки проходили мимо и посматривали на Еремевну с презрением - они были и выше, и моложе, и умнее. И у них все было впереди, а у Еремевны все уже позади.
Профессор Щукин стоял у окна и задумчиво смотрел на студенток и на Еремевну.
- Есть проблема! - сказал он Воздвиженскому. - Мы берем таких вот девочек, которые сами изначально были Еремевнами, терзаем их в школе, убиваем в них ясность, простоту, радость, любовь и делаем их якобы умными! Вбиваем им в головы всяких Боклей и Софоклей, основы языкознания, санскрит и все такое прочее... Изредка мы пытаемся передавать им и свою веру, но делаем это так криво и так научно, что они ее только теряют. И что мы имеем по факту? Они вырастают эгоистками, презирают физический труд, не любят детей, потому что к детям, как к машине "Газель", надо привыкнуть, уезжают в Данию, выходят замуж, через десять лет разводятся, возвращаются в Россию, сидят здесь у мамы на даче и занимаются революциями по фейсбуку...
И кто в этом виноват? Мы! Зачем мы, спрашивается, изначально отлавливали эту Еремевну и начинали вталкивать ей в голову этих Боклей и Софоклей?
- Софокла, профессор... Софокла! - шепотом сказал Воздвиженский.
- Да один черт... - махнул рукой Щукин.
Дмитрий Емец