Созвонилась тут на днях с подругой: младшеклассниками ещё носились по двору моей бабки, рвали пыльные листья с кустов – то на зелья, а то на зелёные доллары, хоронили майских жуков с отпеванием, вели археологические раскопки за сараем, играли в юристов, в куклы и в ведьм.
Годы идут, а мы все те же, хоть и взрослые уже стали совсем. Она всё в куклы, а я в ведьму. Она – в домохозяйках. Я – в искусстве и гордом одиночестве.
Созвонились. Не говорили очень давно, охать да ахать над светлой детской порой я не приучена, впрочем, иногда не хватает немного той юной наивности. Говорю, мол, а помнишь, как было раньше. А она об одном и том же мне, и в который раз:
«Мы тут в детском саду, ну, до того, в смысле, лучше всех пели-играли-рисовали!»
«Мы в студию записались, танцевать будем!»
«Мы скоро по чемпионатам ездить начнём, вот тогда офигеете все!»
А я сижу и думаю, что это за мистическое «мы»? Что за сверхсознание такое, состоящее из нескольких субъектов, объединённых единой извилиной? Слышала, многие женщины, осчастливленные статусом материнства, не могут отделить себя от ребёнка, для них ОН – это всё то же Я, только вынесенное за пределы физического воплощения. Но до каких пор этот ОН будет оставаться Я?
Это первый вопрос, внятный ответ на который я не получу никогда. Мне не хочется портить отношения со своей товаркой хоть бы из светлого и доброго воспоминания о детстве. Но не задать другой я была не в силах:
«А он-то хочет на турнирах побеждать?» – спросила я, имея в виду, хочет ли ребёнок её, в принципе, в эту студию ходить.
«Хочет, разумеется!» – говорит она мне. – «Я вот ему рассказала, как в детстве танцевала, и как жалко мне было, что мама из кружка забрала. Я, может быть, вообще балериной стать могла. Похлеще Плисецкой!»
Может и могла бы. Да только не станешь уже. Согласитесь, профессионально танцевать начинать нужно в детстве, пока косточки ещё хрупкие, а тельце гибкое и податливое. Так и остаётся уповать не на себя, а на чадо, в котором, напомню, каждая мамочка видит мифическое МЫ.
Хочет ли чадо того или нет, узнается позже.
Когда со слезами на глазах, с истерикой, криками ДЕТЬ заявит ей, что нет никакого таинственного МЫ, а ему вообще хотелось на курс кройки и шитья. И потом, спустя годы, родится у ДЕТЯ свой ДЕТЬ, сама суть Паганини, и музыкальными пальчиками будет строчку за строчкой набирать на ненавистной швейной машинке, спину горбатя, портя глаза и проклиная на свете всё. Так и продолжится круговорот нереализованных жизней, разбитых и брошенных в пустоту, положенных на алтарь родительского «хотели как лучше». Эгоистично.
Я не стала говорить ничего ей, не моё всё же дело. Наскоро попрощалась, пожелав им здоровья, и повесила трубку. Нет, хорошо, что мне предоставили в детстве свой собственный выбор.
Всё же лучше ведьмой буду – не хочу детей.