Одна из участниц марафона сказок #марафонсказок5
Анастасия Финченко предложила всем писателям-сказочникам заснять короткое видео о том, как своими добрыми и позитивными произведениями, особенно сказками, можно спасти мир. По-моему, очень актуально в наше сумасшедшее время! Как только будет смонтирован фильм - обязательно выставлю его для просмотра. Вдруг это кого-то улыбнет, а кто-то сам захочет стать писателем-сказочником. И просто снимет маску и перестанет бояться своей тени.
Ну а сейчас предлагаю вам почитать сказки про Васю, именно этот мальчуган, сшитый в рамках куклотерапии всего лишь за полчаса, стал героем нескольких сказок о нем,а также его дедушках и бабушках, прошедших войну, огонь, воду и медные трубы, с достоинством!
Кстати, эти и другие сказки про наших Пра напечатаны в сборнике 3 марафона сказок под названием "БАБУШКОЛЮБИЕ". Продается на озоне, литресе и ридеро.
«Дедушкины Сашины сказки»
Когда вырастаешь, вопросы счастья встают особо остро. Прям раз в неделю тебя точно кто-то, да или ты сам, спросит: а ты счастливый? А отчего ты счастливый? А когда именно счастливый? И тут, конечно, градом сыплются картинки этого самого счастья, связанные с машинками, с велосипедами, с друзьями… Но все эти истории часто оставляют двоякий след в душе и в памяти: машинки ломаются, друзья подводят или ты их подводишь… Но некоторые из историй никогда не подводят. Всегда-всегда несут счастье, даже если оно случилось почти сорок лет тому назад…
***
Больше всего на свете я любил пятницы. Но не потому, что это конец трудовой недели… У детей летом в деревне, брошенных на попечение бабушек и дедушек, нет конца недели. Выходные начинаются тогда, когда тебя, как попаданца, забрасывают на планету, где живут лишь бабушки и дедушки, и заканчиваются днем, когда с первыми дождиками и осенними желтыми листочками посвежевшие, отдохнувшие родители приезжают тебя демобилизовать с планеты счастья в мир серых будней.
А пятница была особенной, потому что приносили почту. Дедушка Саша становился крутым специалистом в мировой политике и экономике, искусным рассказчиком историй про войну, и не одну, которые выпали на его век, а также магом и волшебником, чьи фантазии уходили так далеко, что угнаться за ними мог только увлеченный второклассник или не потерявший легкость души старик.
— Вот шельмы, что творят! Всё с ног на голову перевернут, обзовут малинкой, а ты ешь и причмокивай их навоз потом! — кряхтел дед Саша громко, так что из окна обязательно раз в пятнадцать минут выглядывала бабушка Ольга, чтобы сделать замечание.
— А что ты меня критикуешь?! — вскидывался дед ровно в пятнадцать минут. — Мы их, фашистов, давили-давили! Я их один только целую тысячу повалил. Да какую там тысячу, как звезд на небе! — махнул он рукой на голубое-преголубое небо. — И Борис еще тысячу! А они, глянь, гниды, повыживали, другими именами обозвались и теперь нас жизни учат. Васька! — бросил он мне сквозь поседевшую, еще чуть рыжую бровь. — А ну, клянись, что навсегда коммунистом останешься! Иначе я тебя кормить не буду!
— Дед, да хватит тебе, — вынырнула бабушка из окна в положенные пятнадцать минут. — Что ты к ребенку пристал со своим коммунизмом, может, он и не знает, что ты там лопочешь.
Дед недоверчиво, будто не веря, посмотрел на меня, ухохатывающегося от этой перепалки, и сказал:
— Вась, вот ты, когда ешь, ты свой палец или глаз одинаково кормишь? Или вот сердце и коленку? Оно ведь понятно, что сердце важнее, но коленку не покормишь — далеко не уедешь. Разве не ясно? Это и есть коммунизм, сынок! Всем поровну, — серьезно, будто выступая перед партией, вещал дед.
— Кормлю… — только и смог вымолвить я, и слезы брызнули из глаз, потому что я скумекал, что дед шутит. Рыжевато-седая бровь хитро скривилась, он всегда так делал, когда шутил.
— И я кормлю всех поровну. А если ты разбогател, — и он потряс кулаком перед моей разинутой в улыбке конопатой рожицей, — так поделись с нищими. Мало тебе одному мильонов, что потеть-перепотеть — не истратишь за жизнь всё равно, — он обращался ко мне, но видел перед собой те «морды», так он их называл, с черно-белых полос своей пятничной газеты, — сдохнешь, как волк, хоть чуть-чуть себе карму-то очисти перед судом-то божьим и человеческим… Сам потом о пощаде просить будешь…
— Почему как волк-то, дедушка? — заинтересовался я, сглатывая смешные слюни и вытирая соленые глаза.
Дедово сознание вместе со взглядом вернулись из мира капиталистов-буржуев и посмотрели на меня.
— Знаешь, мы когда шли на Берлин, много встречали богатеев-то… Только и их война не пощадила. В мирное-то время можно было б купить слуг себе. А когда бомбят, то слугам никаких денег не надо. Вот и оставались старые богатеи в замках своих, никому не нужные, без братьев и сестер, без жен и детей. Немощные и убогие душами и телом. Большие деньги жадность рождают, а она сестра вредная, большим веником родню из дома выметает, — потом увидел у меня неподдельный интерес к этой теме и продолжил:
— Так вот, значит, заняли мы один такой замок. Знатный, красивый. Роскошный, — опустил дед глаза в пол, будто там оказался у себя в воспоминаниях.
— По закону военного времени надо было б в плен взять всех, кто остался, а некоторых особенно рьяных врагов и расстрелять для пущей верности. Да, на счастье, для души солдатской во всем замке один старый дед и оказался, да и тот к постели прикованный. Дух испустить ему осталось лишь в этой жизни, — он со значением причмокнул. — Я немецкий, как родной, тогда знал. Враги — они ж как родня становятся: все думы про них, все планы об них, гадаешь, мозгуешь, изучаешь… Вот и выучил. Ну и вечерами подходил к старику, воды подать, так просто посидеть, послушать, что мелет. А ему это лучше любого подарка — внимание-то. Пусть и врага. Он мне и рассказал, что после жизни, какую прожил, суждено ему лишь волком родиться. Ибо прожил ее, как пес поганый, всё про себя думал, всё себе загребал. Всех живых от себя прогнал, а вместо них картин да скульптур наставил, думал, это и есть жизнь богатого человека. Сильно ошибался. Да только поздно. Вот и осталось волком выть.
— А он пощады не просил? — заинтересовался я взволнованно, не зная, как отнестись к этому персонажу, с состраданием или без прощения. А дед сигналов не подавал насчет совести.
— Дак он черный колдун был, такие пощады не просят… — сказал дед под мои обескураженные вздохи. — Говорит мне, — усмехнулся, — де, давай тебе передам свои силы коварные. А я ему: куда тебе старик, я сам колдун из колдунов. Тогда, говорит, возьми меня с собой, век тебе благодарный буду. Жизнь спасу, свою не пожалею.
И от сил, говорит, не отказывайся, их только глупые называют черными или белыми. Силы — это силы! А я, мол, твоим ангелом-хранителем сделаюсь, с войны живым вернешься. Пули тебя обходить станут.
— А что надо было сделать-то? — не стерпел я, пушисто моргая наивными глазами.
Дед помолчал, будто раздумывая, стоит ли мне такое вообще говорить, почесал нос, из которого бурелом седой торчал, но сказал:
— Воды стакан подать перед смертью старику да руку пожать… А как дух испустит, этот дух в пузырь посадить и в лесу отпустить, чтоб черный колдун себе зверя нашел…
— И ты сделал? — тихо спросил я, только представив себе эти ужасы с черным лесом, и в горле пересохло.
— Саня, ты зачем ребенка пугаешь? Ночью спать не будет. Ну, я сейчас выйду, получишь у меня! Не дед, а прям Кощей какой-то! А вот ребенок дара речи решится, что Ваня с Леной скажут? Оставили, называется, школьника бабушке-дедушке, а возвратили инвалида.
Дед позвал за собой, чтоб продолжить разговор в другом месте, подальше от вражеских ушей.
— Пойдем к деду Боре вишню кушать. А то у этого старого жадины ее как чертополоха. Пусть делится… — и мы улизнули в самый момент, когда бабушка Оля с пунцовым лицом и с полотенцем в руке уже вылетела на пустую улицу.
Пока шли, присели на лавочке, чтоб договорить, и заметили, как Байкал увязался за нами. Никогда не пропускал походов.
— Так получилось колдовство-то? — спросил я с придыханием.
Дедушка опять недоверчиво взглянул на меня, прикусил губу, но потом-таки разомкнул уста.
— Да не боюсь я, деда, колдовства черного! — пытался убедить я его, молчаливого, загадочного. — И когда ты помирать станешь, принесу стакан воды. Ты только подольше поживи, — попросил я слезливо и прижался к его плечу в клетчатую рубашку, чисто стиранную и выглаженную бабушкой.
Молчаливый, он обнял меня молчаливого с глазами на мокром месте.
— Колдун колдуна видит издалека… А вообще, запомни, Васька, есть такие люди, ну прям сущие ангелы. Или, точнее, они так думают. И богу молятся, и в детские дома ездят, и за свет-газ урочно платят. Прям светятся оскалы у них ангельские. А вот упадешь ты оземь, ну, сделаешь ошибку какую, — и руки не подадут, чтоб не мараться. А вот плохой человек, много в своей жизни падая, знает, чем земля и пинки людские пахнут. Тут отличать надо уметь, — он поднял указательный палец вверх. — Тут надо уметь! Но я научу… Ты не переживай.
— Ну а колдун? Колдун-то че?
— А что ему сделается, вона, бегает за мною… — и он указал на Байкала, смесь немецкой овчарки и какой-то странной породы, помеси волка или росомахи. «Черт-те что», — называла его бабушка Ольга и давала мякиши, моченные в козьем молоке.
— Ой, — ойкнул я, зная собаку с рождения и никогда не предполагая, что…
— Будет хорошо служить, в следующей жизни человеком станет. Может, и в наш род возьмем. Кто-то же должен силу переносить. А ее, внучок, очень тяжко переносить бывает. Если на добрые дела не пускать, она тебя изнутри сожрет. Как немца того…
— Ой, — выдохнул тяжело я. — А я ж художником собирался стать… как мамка.
— Это дело хорошее, — похвалил дед. — Будешь рисовать родные просторы да загадки души русской. Будет тебе такое раздолье! Тут ведь понимать надо! Я ведь тоже рисовал… Да в войну всё пожглось, — показал он огромные рабочие, совсем не художественные руки.
— А тебе сила-то хоть раз пригодилась? — спросил я вкрадчиво.
— А то! В японскую в засаде… В Берлине прям на подходе… И в Польше…
— Ой, а расскажи про Польшу, это про детей голодных, да? — выпрашивал я, совсем забыв про вишню.
— Ехали зимой… — и будто холодом обдало от его слов. — Деревни пустые. В каждом доме трупы. Или от бесчинств. Или от голода. Но делать нечего, где-то надо остановиться на ночлег. А я один был, и Байкал, пес. Везли консервы нашим бойцам. Дело военное. Не довезешь хоть баночку — расстрел.
— Вижу, — он приложил ладонь к бровям, всматриваясь вдаль, — из одной хаты дымок идет. Подъехал, — вытер двумя пальцами у рта. — Осторожно вошел… Деревня-то после боя. Солдат не должно было остаться, ни наших, ни ихних… А там семья на скамьях от голода помирает. Все уже опухли от голода. Страшный запах смерти повис, хоть топор вешай. Мать взнемогла первой, вот и некому кормить шестерых стало. А зима лютая, как назло.
— Говорит мне по-ихнему что-то. Молит о пощаде. Только непонятно, о какой: быстрой смерти или долгой. Вталкивать ничего не стал, тут надо сразу решать. А на деле шесть часов у меня было. Достал я свой паек и сварил им похлебку из топора, что называется. После голода по первости — это то, что надо. Сразу-то есть нельзя, запомни. По чуток отходить от смерти надобно, по шажку, по наперсточку, а то спохватится, быстро загребет, костлявая.
Я сглотнул, плохо понимая его слова, но боясь переспрашивать.
— Попоил их бедняг, а наутро уехал. Только пару консервов в бак с топливом засунул для них. Раскроют — расстрел, а не раскроют — им привезу на обратном пути. Как во сне, не знал, что будет. Вот токашма на Байкала надеялся, — улыбнулся собаке и погладил.
— Приезжаем. Считают — а там всё ровно. Я ведь уже готовился к расправе праведной. Война ведь. От пропитания солдат исход нашей земли зависел. А тут семья… За одной семьей, понимаешь, брат, миллионы жизней стоят. Тут выбирать надо.
— Я понимаю, — согласился я, не совсем понимая, но тон у деда был слишком серьезный, чтоб не согласиться.
— А тут всё ровно, — он задумался, будто до сих пор не верил тому чуду. — Опять не спамши, помчался в обратный путь. Зашел в хату, а там воздух смерти пропал. Ожили ребята. Ну, я им дрова нарубил, мать мазями своими на ноги поставил. Три дня у меня было. Все им посвятил. С Байкалом поохотничали, добычу всю оставили. Ну и на работу, на фронт, умчал. А они молодцы, ведь наши тоже!!! Славяне! — крикнул он мне, как бы доказывая родство и правоту своих действий мне. — Выжили сами! Все шестеро детей выросли! И до сих пор меня не забывают, пишут… И я их не забывал и не забываю, пишу. Как-то вот так, Васька, бывает. Кто его разберет, кто кому брат-сват. Вот помрем, потом уж узнаем, да? — развеселился он, как вдруг мы услышали тяжелый бег бабушки Оли.
— Ты посмотри на него! Не успокаивается, старый хрыч! Всё стращает и стращает пацана…
Но мы уже не слышали, дали бег в другую сторону, где дед Боря проживал.
А проживал он не то слово!
— В кремле! Как президент, — смеялся дедушка Саша, легко одолевая бег в своем-то возрасте.
Белокаменный двухэтажный дом, загороженный белокаменным огромным забором, за которым цвели и благоухали вишневые, яблочные и миндалевые сады. Двоюродные дедушка Боря и бабушка Аглая, не уступая моим родным дедушкам и бабушкам, ухаживали за таким хозяйством в одиночку. Редко кто из трех сыновей приезжал из города. Хоть и не забывали родных, дорогие подарки отцу-матери дарили, но вот визитами не баловали. Это ранило сердце дедушки Бори, об этом было не принято вспоминать. Но тут я всегда усмехался, потому что деда Саша почти при каждом удобном случае все-таки эту тему поднимал. Но тогда я не понимал, а может, просто чувствовал, что брат брату всё разрешал, вмешиваться в кровоточащие и загнившие раны души. И деда Саша раз в две недели звонил каждому из племянников, напоминая о себе и о брате. В разных формах и тоне речи.
— Ну, что, буржуй, давай делись вишней с советской властью, — смеялся дедушка Саша, всегда придумывая прибаутки для встречи с братом. А были они непохожи внешне, как говорила бабушка Оля, как коромысло с бочкой.
Дедушка Саша сухой и высокий, а дедушка Боря — как огромная бочка с груздями, толстый и коренастый. Однако внутри оба горели, как огонь.
— Нету больше советской власти! Добили ее. Демократия теперь. Свобода и раздолье, — громогласно и властно отвечал дед Борис, пожимая руку старшему братцу.
— Тогда принимай недобитки. Когда ваша демократия окончательно страну раздраит, в ад ввергнет, тогда вся надежда на недобитки ляжет. Так что корми от души нас, и еще с собой вишни наложи, — не уступал дедушка Саша.
Я тогда понимал, что за улыбками да смешками серьезные какие-то мысли стоят. И правильно понимал.
— Что ж только вишни? — кричала из окна бабушка Аглая. — Колбасу давай, сала шмат. И возьми патиссонов, патиссоны Ольга любит.
— Не, — отмахивался дед, — мясо не возьмем. — А потом наклонялся ко мне и говорил, чтоб слышал брат:
— Свою козу никогда не ешь, Вася. Она тебя потом на рога и поставит, тока изнутри, за кишки возьмет и поставит.
— Всё старые сказки… — махнул огромной рукой дед Боря и пошел в дом, зазывая с собой.
— Раньше слово «сказки» быль означало. Мать всегда говорила. Своих не ешь. Отомстят.
— Ну а куда девать столько мяса-то? — возмущалась Аглая, тут же накрывая на стол для любимых гостей, доставая всё самое красивое и вкусное.
— А куда вы столько заводите? Чай, не голод. Не третья мировая.
— Садись, Васек, — нежно погладил дед Боря меня по голове и очень ласково посмотрел на сходство родное, вспоминая отца своего, верно. Говорят, очень уж я на прадеда вышел хорошо.
— Что, на майские не приедут? А картошку кто сажать будет? — в упор спросил дедушка Саша родню. Наступило молчание.
И через некоторое долгое время поднял голову дед Борис, а в глазах прям огонь горит, мурашки по коже побежали.
— Что ты меня буравишь? — усмехнулся брат. — На мне знаки стоят окаянные, рикошетом может отлететь на тебя. Уймись, — махнул он сухой рукой с длинными трудовыми пальцами. — Я ведь спрашиваю не от любопытства или от злорадства. Ты меня знаешь. В последний раз поссорились из-за этого, три года не разговаривали. Хватит уже. Я же вот что пришел… — и он замялся. А дедушка Боря тут же сменил гнев на милость, завидев смятение.
Это всё оттого, что деда Сашу было тяжело чем-то смутить. Значит, дело не в вишне. Бабушка Аглая присела, понимая, что и ее касается.
Вот я тогда удивлялся, как это они друг друга без слов понимают. Прям мыслечтение какое-то! Но потом с возрастом оценил и тоже приметил эту особенность родственных душ.
— Надо тебе, Боря, день рождения свой справить… — начал дед.
— Вот те на… — промямлил Борис.
— Не хотел, чтобы вы от меня узнали, — и тут достал газеты из-под мышки, — эх! Да лучше от меня… Что я, старый, тяну?! На войну родина наша собралась. Да на плохую. А твои богатыри служивые, храбрые да горячие, первые полетят.
Бабушка Аглая уронила чашку, дедушка Борис побледнел.
— Надо бы тебе, Боря, день рождения свой справить. И всю семью позвать. Чтоб все приехали. И никаких отговорок. Если что, припугни болезнью какой.
— Ну зачем? Ну зачем нам эти войны нужны? — начала причитать бабушка Аглая, что я тоже заволновался. — Вот что дома не сидится?! Зачем нам чужие-то конфликты? Зачем всех спасать? Себя б лучше поберегли…
— Ты давай, женщина, прекрати плач Ярославны, — серьезно сказал дедушка, у которого огнем полыхнули глаза на такие разговоры. — А ты хочешь, чтоб мы всем скопом забились в один город, а лучше в одну церковь, сели там сиднем, как ослята, и давай богу молиться о спасении, да?! Так вот –не выйдет! Думаешь, у врага жалость к тебе появится, если ты ослихой запоешь?
Раньше, да, собственно, и до сегодня, никогда не видел, чтобы женщина, красивая женщина, которой еще в свои года являлась бабушка Аглая, с черными, как уголь, глазами, острыми домиками-бровями, с цвета ежевики опалами в ушах и красными, как малина, губами, не обижалась на «ослиху». А только прикусила свою губу и размякла, с добротой глядя на свояка.
— Сожгут вместе с церковью и твоим богом!
— Богохульник, — тихо сказала Аглая. — Вот Ольга бы тебя слышала…
— Каждый день мой храп слышит, — парировал дед.
— Так вот, соберем всю семью и отметим юбилей твой, брат, — и скорбно сложил седо-рыжие брови, пока брат читал газету. А значилось там, что вооруженный конфликт только возгорается, собираясь распространиться на многие края нашей родины.
— Еще не уехали? — только поинтересовался Борис.
— Еще нет.
— А что, совсем плохи дела?
— Позором закончится игра эта. Уж больно заигрывают с врагом, а тот ластится, подарочки делает, прям как рысь с тетеревом жирным играет, — и стал указывать на разные заголовки и статьи.
— Что там бабушка Оля делает? Почему в гости не пришла вместе с вами? — переключилась на меня бабушка Аглая.
— Пироги делает, завтра мама с папой приезжают в отпуск, — что знал, отвечал я.
— А с чем пироги-то? — усмехнулась Аглая, трогая меня за мочку уха.
— Вроде с капустой… — вспоминал я, пытаясь одним ухом прислушиваться к шушуканью дедов.
И вскоре дедушка Боря, набрав в легкие воздуха, будто собираясь с силами, переключил внимание с газеты на меня.
— Что, внучок ты мой родной, учит уже тебя деда Саня боевой магии?
Я быстро воззрился на деда. Какая такая боевая магия? И помотал отрицательно головой. Даже с обидой чуток.
— Такому в школе не научат. Ты, Вася, хорошо его слушай. Он меня еще учил. Может, мы благодаря этому огонь и воду прошли. У нас же мамки-папки не было. Мне дед твой и мамкой, и папкой, и дядькой, и теткой родною был. Хорошо, успела бабка наша кое-что порассказать ему самому перед тем, как ее большевики укокошили, — и укоризненно взглянул на деда. Тот отвел глаза.
— Есть моменты в истории, которыми мы, коммунисты, не гордимся, а стыдимся.
— А что ж твоя коммунистическая партия магию не одобряет? Вот узнали б, где надо, про твои приемчики да сказочки, не соскучился бы объясняться? — и стал смешно ухохатываться над братом, сделавшимся пунцовым.
— Дед, а ты что, правда, что ли, черный колдун? — вдруг спросил я, как будто впервые вижу своего деда.
— Слушай больше Борьку, — только и бросил он, а сам отвернулся.
— Эх, люди! — вздохнул Борис и опять от души потрепал меня по плечу. — Какие вы счастливые! Вот нам бы хоть один из троих нарожал бы Васьков, Машуль, Варвар, Григорьев… Да, мать?
— Дождешься от них! — махнула рукой бабушка Аглая. — Каждый день мне только фотографии шлют с Канар, то с Африки, то еще с каких-то земель чужих. А оно надо?! Что дома-то не сидится? Кто будет здесь жить, работать? — и размахнула руками в стороны, указывая на хоромы, в которых только старики и проживали.
— А вот пусть Боря созовет всех сыновей со снохами, да с деверями, да со сватьями, кумовьями, разрешит друзей закадычных пригласить, устроит пир на весь мир, в баньке своей знатной попарит, как родных… Что ее жалеть-то? Авось и приедут целым миром… — и сам махнул рукой. — А если не приедут, внуки всё равно приедут. Кто земле долг не отдал, всё равно внуку-внучке возвращать. Крапивницей, угрями пойдут в Африке-Америке своей, а сюда вернутся, как огурцы малосольные, родные и здоровые станут. Вот на Васька хоть гляньте, в городе задыхается, говорят врачи. Что там у тебя? Аллергия?! Тьфу на нее… А здесь, а ну, Васек, хоть раз воздуха-то не хватало?
Я помотал отрицательно головой, за что получил кулек конфет.
— Это да! — согласился Борис. — Да хоть бы сначала нарожали. А то всё для себя да для себя!
— Война, брат, идет! Только раньше на нас танки свои гнилые гнали, а теперь, хитрецы, поняли: русского солдата войной не проймешь. Они по мягкому, по душе танками своими лживыми давай давить, приучать молодежь к веселой, беззаботной жизни… А если грянет завтра война настоящая? Кто постоит за землю, за мать с отцом, за деда и бабушку? — и стал размахивать газетой, как оплотом противника.
— Внуки, — вставил я свое слово, прожевывая шоколадную конфету, прилипшую к небу и не дающую выговорить слово нормально.
Все трое воззрились на меня с интересом, будто увидали в первый раз, что я вырос.
— Я вас никогда не забуду, — проглотил-таки шоколадную прилипалу я и завидел, как намокли глаза у моих бабуль и дедуль.
Продолжение следует
«Бабушкины Ольгины Сказки»
— Вася, смотри, как мешать-то. Ты смотри сначала, потом делать будешь. По часовой стрелке, обалдуй, — медленно, размеренно, нежно, но как всегда напористо бабушка Ольга ткнула своим красивым пальцем мне в затылок, направляя внимание бестолковой головы на мешанину в огромном тазу. — Еще детям будешь показывать… — учила она, другой красивой рукой с большими рабочими пальцами и светлыми, белыми, полупрозрачными ногтями помешивая красивое тягучее тесто, усыпанное мукой в крапинку отрубей. И красивое золотое неснимаемое колечко с кабошоном граната, привезенным дедом из Чехии, с войны, всё больше и больше погружалось в теплую душистую массу, становясь похожим на скульптуру из белого мрамора руки. Я опять засмотрелся на эту удивительную картину и тут же получил еще тык в затылок.
— Ну бабушка, — заныл я. — Как я буду готовить? Да и для кого? Каких детей? Пусть жена готовит… Да ну, я никогда и не женюсь… — болтал я и получил удар, значительный, теперь уж по хребту.
— Ты что городишь, дурачок!? Типун тебе на язык! — и белые красивые брови бабушки, которые редко сходили со своих орбит, потому что редко что-то могло столкнуть их со своих мест, понеслись к переносице. — Ты думаешь, ради чего племя человеческое живет? В носу копошиться ради? Или пузо набивать требухой? Ради детей, конечно, дурачок! — шлепнула она меня еще раз, но уже более дружелюбно, видно, вспомнив, что я и в самом деле дурачок еще по возрасту и что с меня взять. — Но больше так не говори. Мысли, внучок, они скакуны. Сказал — не воротишь! Да и боженька всё слышит и слова наши, как и мечты, сбывает. Быстро, иногда и не заметишь, а они сбылись, окаянные.
Я обернулся на икону Спасителя, рядом с которой толпились игрушки-крупинички, сшитые бабушкой Олей, подаренные бабушкой Аглаей, какие-то были совсем старые, довоенные, наверное, еще с малолетства остались. И среди них стояла самая красивая, большая дама с бусами, в руках держа штук шесть детишек-крутенышей.
— А что ж Иисус твой не женился? — парировал я, задетый «дурачком» и «обалдуем». Бабушка на этот вопрос взяла мою руку в свою и цепко и неуклонно продолжала водить ею по часовой стрелке, чтоб я уразумел.
— Ибо несчастный он был человек…
— А вот и женился бы на твоей Макоши! — указал я подбородком на матрону. — Может, осчастливился бы.
Она посмотрела на икону, потом на куклу, потом на меня и через минуту рассмеялась своим долгим, тягучим, глубоким, грудным, теплым детским смехом.
— А может, они и женились. То нам неведомо, ты лучше об себе думай. Ох, Васек, Васек! Выдумщик ты затейный. Какая девка на такого болтуна посмотрит?!
— Ну зачем мне хлеб печь? — начал я уговаривать бабушку после маленькой победы, чтоб она меня отпустила побыстрее. Дед в сенях снедь собирал, намереваясь на рыбалку предвечернюю.
— А вдруг голод? — рассердилась бабушка на спешку. — Будешь знать, как сныть сушить, как муку из нее делать, чтоб волшебные лепешки получились, они голод на два дня гонят… — поучала бабуля.
— Ну какой голод, бабушка?! Что ты говоришь?! Голод еще большевики победили… На дворе двадцать первый век, — повторил я любимую славу деда.
— А так война может быть.
— Да мы ж самые сильные, кто против нас пойдет? — всё спорил я, при этом не забывая все-таки помешивать тесто и подбавлять ингредиенты, на которые кивком указывала бабушка. Честно сказать, катать тесто было приятно, а с сушеной снытью и еще какими-то травками масса сделалась вся зеленая, смешная, а пахла так ароматно, что съесть хотелось сейчас, до запекания.
— И на твою долю хватит, сынок. Не беспокойся! — успокоил дед, с удочками заходя в дом. В другой руке он, как обычно, держал свежую газету, с утра пятницы доставленную почтальоншей тетей Светой.
И стал ею махать. Как обычно. Как мечом или стягом.
— Ты понимаешь, обложили со всех сторон. Прям как на минном поле! Сталина на них нет!!! — краснел дед. — Дождутся! Дождутся, спиногрызы. Проснется русский дух. Покажет, где раки-то зимуют. Французы тех раков пробовали, фашисты вотась недавно откушали. А вообще, — и он приподнял седую бровь, за которой блестел недобро голубым свечением глаз, — проигрываем мы, сынок, проигрываем по всем фронтам. — И отчаянно тихо выругался.
— Не ругайся, Саня! При хлебе нельзя… — спокойно молвила бабушка, что-то наговаривая на массу, которая окончательно была сформирована, переливалась всеми цветами радуги и даже была в крапинку. Но красивая-красивая. Вкусная-вкусная.
— Поэтому и на тебя, Вася, хватит. Учись, сынок, у бабушки науке врачевания…
— Она меня хлеб учит готовить, — хотел было похныкать я.
— Так хлеб и есть медикаменты, — удивился моему непониманию дед.
Теперь мои брови поползли вверх.
— Будешь все травы знать — никогда не захвораешь. Никогда! Где немец не пройдет, финн не пройдет, — и он наклонился ближе, — даже заяц сгинет от холода или голода, ты жив останешься. Знаешь, татары почему всех завоевали? Они ведь нам, братья хитрые, всё порассказали про колдовство свое, когда мы им жердочку-то подпилили. Про зелье татарское. Трава есть болотная, как ведь, мать, она зовется? — спросил помощи дед у бабушки.
— Ирный корень или аир болотный, — подсказала та, с таинственным видом направляясь в красный угол, где печь, куда мужчинам вход заказан.
— Вот! Они его завезли черт-те откуда… Но вещь хорошая! Засадили им все болота, где локацию обосновали, и бед не знали. Какая хворь — а им хоть бы хны. Ну а потом уж, когда мы их победили, обменялись, так сказать, опытом-то…
— А вот как же мы их победили, если они такие хитрые были? — вымыл я руки и выставился как оловянный солдатик, готовый к рыбалке за пескарями.
— Потому что русские непобедимы, — удивился такому простому вопросу дед и торжественно вручил мне удочки с червяками. — Ну, пойдем, что ли, я тебя магии боевой поучу… Раз такое дело!
— Ну наконец-то!!! — вскричал я радостно.
— Не орите, лешаки. Хлеб всё слышит… — выглянула бабушка Оля из разноцветных занавесок, с грустью поглядывая на украденного дедом ученика.
Продолжение следует
«Васька, Колька и Зизи»
— Я вот одного не понимаю, — обращался дедушка Саша как бы к бабушке Оле, но чувствовалось, что он не ей говорил. Да и ей было не особо до его размахиваний новой пятничной газетой, уже значительно помятой у основания кулаком. — Что они к нам всё лезут и лезут?! Ведь живут получше нашего, судя по писанине своей же?! — и он опять с жаром напялил очки удивительной прочности от таких пятничных страстей на свой большой нос и стал вчитываться в проценты роста чего-то там, чего нам с бабушкой не дано было понять. Ибо оно никак не влияло ни на редьку в огороде, ни на красивые зелененькие огуречики из теплицы, ни на свиней в хлеве, которых мы только что с ней покормили.
— Главное, Ольга… Ольга! Да ты меня слышишь или нет? — Бабушка повернула свое красивое безмятежное лицо с большими добрыми голубыми глазами, в которых отражалась вся правда мира. — Стало тяжело, понимаешь! Все вверх дном! Черт им в печенки! Диверсия! Не иначе.
— Тяжело, да, дедушка стало русскому солдату? — хотел подлить я холодненького кефирчика на дедовы раны, как наткнулся на тяжелый, чернеющий на глазах взгляд пращура.
— Тяжело, Вася, должно быть врагам русского солдата!!! Ибо еще ни одна вошь мимо сапога ейного не прошмыгнула… Только вот разозлить его трудно, уж больно ленив и жирен стал… На кредитах вражьих… — и стал читать какие-то экономические подъемы чего-то и спады кого-то. Читал-читал, а потом вдруг всмотрелся в меня и говорит:
— А ты, Васек, что дома-то тухнешь, как кочерыжка от капустки, почему не с Колькой по огородам носитесь? Хошь, рыбалку организую, удочки вам сооружу, червей накопаю? — и просверлил меня взглядом до самых до носков, видя и смятение, и румянец, и прячущиеся глаза.
— Поссорились, что ли, со столичным пижоном?
— Ну не то чтоб поссорились… Просто он выпячивается, — я сам выпятил грудь, показывая, как друг ее колесом выставляет.
— Продолжай, — проговорил дедушка, откладывая скандальную газету в сторонку. Бабушка отошла в сени огурцы малосолить.
— Ну, он меня всё поучает и поучает. Мол, это слово так не говорится. Так вот и так — не делай, эдак, вишь, деревня немытая только делает. Приличные люди по-другому себя ведут. Потом говорит, там не молчи, а здесь говори… Прям до смерти надоел со своей школой! Смешно! — взорвался я, хотя было не до смеха.
— Странно, Вася… Он ведь у тебя не просто в приятелях, а в лучших друзьях ходил. Мы его по моему тесту военному проверяли. По всем признакам — лучший друг.
— Ну, проверяли, а он, взять, и изменился… — отмахивался я.
— Что-то, Вася, мне другое мерещится. Но если тебе, конечно, неинтересно моего мнения послушать, то помолчу! — закрыл он рот своими большими рабочими руками на замок.
Я сам замолчал, будто воды в рот набрал. Естественно, послушать мудрого деда, который никогда зря не скажет, зря не обидит и не похвалит, ой как хотелось. Но чувствовалось, беседа волнительная предстояла, где я, сам не зная почему, знал, что выйду не красавцем.
— Ладно, валяй, — разрешил я, сразу приготовив недоверчивое лицо.
— Ты, сынок, только сначала до конца выслушай, а потом скажешь свое мнение и морду козью строить потом будешь, — он удобнее уселся, прислушался, как копошится бабуля с огурцами, прикинул, сколько времени есть до того, как она вернется, и начал:
— Я, знаешь, не по своей воле мир повидал и не только в столице бывал, в Москве нашей матушке, а везде по миру. И японскую захватил и нашу отечественную. И скажу тебе честно, люди, Вася, везде одинаковые. Хоть чехи, хоть хазары, хоть самураи, хоть арабы, хоть евреи. Среди них много плохого племени и семени бродит, это правда, а много и хорошего. Но в городах больших, куда люди, как муравьи, скапливаются от бестолковости и отчаяния, тоже свои плюсы имеются. От общежития тесного вырабатываются, сынок, правила суровые, что б другому на ногу или на голову не наступить. И в этом они, городские, от нас, деревенских, конечно, молодцы. Может, и прав в некоторых местах Колька, что надобно ножик и вилку держать, как полагается, а не ложкой махать, будто саблей. В столицах учат ровнее быть, выдержанней, терпеливее, торопнее и расторопнее, — и он погладил меня по голове. — Но везде мера нужна. Мы ведь городским фору в удали, здоровье, в силушке, в смекалке мужицкой дадим. Земля русская только деревенским одним силу дает, ибо они ее, милую, только и орудуют в поле. Поэтому нос задирать ни одному, ни другому нельзя. А то так стенка на стенку пойти можно. И история знает такие примеры. — Он посмотрел на злосчастную газету. — А вот поучиться друг у друга есть чему. И раз ты обиделся на Кольку, значит, есть правда в его словах. Иначе б что тебе зря обижаться? Ну, назвал друг друга дурачком, велика беда? Ты ж не дурак? Или как? — и вострился на меня своими острыми глазами из-под седых мохнатых бровей.
Я надулся, словно жаба, и, минуточку пожевав губами, все-таки их разомкнул:
— Ты думаешь, я не понимаю? Всё я понимаю! Вот этого самого и боюсь. Папка с мамкой собираются в Москву переезжать, знал? — и я воткнул свою иголочку в дедушкин взгляд, который тут же разбился, как стекло. Мне даже послышались падения осколков. Дед отпрянул.
— И чего это всех в Москву-то понесло? Дома стены навозом мазаны, что ль?
— Работа новая папке предлагается. Да и мамка говорит, ей там лучше. Здесь на художников как на инопланетян смотрят.
— Ну, сноха-то всегда с придурью была, это правда. А Иван-то что? Хочет всех в столице переработать? Здесь он кто, а там никто, — тихо проговорил дед, что-то прикидывая в уме.
— Ну и как я там буду жить? — взмолился я в отчаянии, думая о своей судьбе. — Колька всё меня поправляет: мол, не окай, не акай, башкой не крути, как деревенщина… — я почти плакал от понимания, что нет мне больше места ни здесь, ни там.
— А ты и не крути, что тебе, жалко? — сказала бабушка, входя в дом. — Городским всегда в деревне будет тесно, а деревенским в городе тошно. Это нормально, — проговорила она спокойно. — Каждому не угодишь. Кому бусы, кому серьги…
— Нет! — отрезал я весь бабушкин расклад. — Они какие-то другие, эти городские… И я так хочу, но не понимаю, как надо. Вот Зизи говорит, — обратился я к бабуле, чуть ошалелой от моих рассуждений. Дедушка тем временем весь погрузился в раздумья. — В Испании все бабушки и дедушки не хоронят себя в деревне, как рабы на плантациях, а каждый день танцуют в клубах и песни веселые поют. В свое удовольствие живут. А им еще за это правительство пенсии повышенные платят. Зизи ж в Испании живет. Она знает.
Бабушка заморгала, будто ей муха в глаз попала. Дедушка даже проснулся.
— Зизи?
— Ну, у них имена другие там дают, — повторил я за Зизи.
— Зинка, что ль, Вереднякиных внучка? — спросила недоверчиво бабушка Оля.
— Она, — ответил просто я.
— И что еще рассказывает твоя Зинка, испанская зараза? — спросил заинтересованно дедушка.
— Ну, что танцуют старики, какую бишь? Бачату! Или орчату? Короче, себя не гробят на полях, — припоминал я, как попугай. — Все красивые, веселые, вовсе на бабушек и дедушек не похожие. И им еще за это платят повышенные пенсии. Вот!
— А картошку с початками кто за них собирает? Какие рабы? Кто-то же должен на полях-то работать! Жрать-то хочется после танцев? — поинтересовалась хмуро бабушка. — А нам вот танцевать некогда, сынок… Хоть я на свадьбе Ярославских, — вдруг прыснула она от воспоминаний, — дала жару. Кто свиньям давать корму будет? — опять возвратилась к хмурому тону. — кто за огородом ухаживать? Сад вишневый надо кумовьям собирать помогать. Кстати, Саня, Аглая уж дважды заходила, звала, — локтем тронула бабушка дедушку.
— А за внуками присмотр кто будет вести? — опять ко мне обратился серьезный взор голубых бабушкиных глаз. — У Бориса три снохи на сносях! — разулыбалась она, сменяя гнев на милость от таких вестей радостных. — Вот поедет Аглая помогать снохам-то! А кто еще поможет, как не родная свекровушка?! На то она и кровушка, милок… — она погладила меня по голове и поцеловала. — Вот твоя жена забеременеет, я, если в силах буду, обязательно приеду помочь.
— А испанским бабушкам, — вдруг серьезно сказал дедушка Саша, — не с кем нянчиться, внучков-то и нет. Перевелись, — он почему-то опять сурово схватился за газету, как будто она причина всех бед. — Вот они и пляшут от горя. Диверсия, Вася! Не иначе. А внучков у них нет, потому что огородов нет. Им ведь пенсии большие платят за то, чтоб они помои со своих супермаркетов жрали, какие уж теперь внуки? — он плотно сжал губы, они аж посинели. — Рабы. А рабам что воля, что неволя, вот и пляшут, чтоб забыться. Несчастные. Мы ведь с испанцами большие друзья были… А потом сплыли наши друзья… в омут капиталистический.
— А тебе вот что скажу, Вася! Если какая бестолковка или зараза глупость смолола, это не значит, что надо глупость повторять. Сам подумай, разве хорошо, что бабушка на бабушку не похожа: пляшет, малюется, помои ест. Так мужик на мужика перестанет быть похожим, женщина на женщину. Глядишь, и дети переведутся от такой моды… — и топнул ногой. — А вот другая мода «для себя всё жить» и молодых, и старых, уже из ума выживших, изводит совсем. Ну, пожила она для себя, натанцевалась вдоволь до радикулита, а ради нее кто жить станет? Кто ее старую, немощную, любить на старостях лет будет, коли всё на себя истратила? А ради полей колхозных кто станет жить? Ради природы? Ради общества? А если война, кто родину защищать пойдет?
— Да и пригоже ли бабе… — бабушка Оля не стала заканчивать. — Но ты, Вася, не беспокойся за нас, если думаешь, что мы не пожили. Пожили. Всякое было. Только в памяти, родной мой, танцы все стираются, а рождение и взросление детей, а потом внуков и, если Бог даст, правнуков, только и остается. На такое никакой пенсии не жалко.
Я слегка прослезился. Это увидели бабушка и дедушка и тоже почему-то стали утирать глаза.
— Уезжает Вася наш в столицу… — проговорил тихонечко дедушка.
— Покорять уезжает… — проговорила бабушка.
— Я вас никогда не забуду… — хмыкнул носом я и уткнулся в большую бабушкину грудь, пахнущую…. пахнущую… Большим Домом.
— Ты не забудь только про правнуков, ладно? — сказала она, поглаживая светлые мои волосы.
Продолжение следует
«Родинка»
— Свекровка, помоги, родная! — вскричала тетя Таня, влетая в нашу избу, держа на руках огненного цвета мою недавно народившуюся племяшку Женьку, которая, словно очумелая, кричала во всё горло, что виднелись первые десять молочных зубов.
«Эх, опять беда какая-то», — уныло подумалось мне, и я даже не скакнул с постели, как это делал раньше, когда ночью, обязательно прям ночью, кто-нибудь из деревни прибегал с какой-нибудь напастью. То корова пеной пошла, то пожар, то ребенок с температурой — и все к нам. Нет чтобы в милицию или в больничку…
Но здесь все-таки родня, и поэтому я привстал, надел майку, штаники и побрел за повскакивавшими, словно солдатики из коробки, бабушкой Ольгой и дедушкой Сашей, на ходу надевающими одежду.
— Помоги, Ольга, кричит, как ошпаренная… А всё этот прыщ виноват, — и тетя Таня перевернула двухгодичную Женьку спиной к бабуле, показывая невероятных размеров прыщ нехорошего красного взрывного цвета. Да то не прыщ, а какой-то горб рос! Дедушка присвистнул, я машинально тоже. Дядя Петя, что вошел позже без лица, весь белый, уже не свистел, так как навидался этого и наслушался еще дома.
— Не дурите, езжайте в центр, пусть хирург глянет, — посоветовал дедушка. — У нас на войне и не такие гангрены бывали, — он почесал седую голову, — а оне, хирурги, хрясь! — рубанул ночной воздух. — И нет проблемы-то! Не дурите. Тут специалисты нужны.
— Были мы уже у специалистов, — ответила слезно Татьяна, — прикладывали ихние и примочки, и мази, так он только за этот день в два раза вырос, — и прикусила губу в страхе за единственную дочь.
— Не дурите! — грознее вещал дед. — Оне, хирурги, ножиками своими почикают — и нет горба.
Все молчали и смотрели на бабушку Ольгу, которая внимательно всматривалась в ребенка, что-то кумекая.
— То не прыщ… — лишь кинула она, глянув в озабоченные лица родни, понимая, что ситуация критическая и прямо сейчас надо принимать решение. — Дайте нам полчаса, а потом поедете в больницу, — сказала и махнула рукой, чтоб все вышли из избы. Сама позвала внучку, но та продолжала орать, ничего не видя, ничего не слыша, как будто бес в нее вселился.
Я тоже побыстрее поплелся из крика-ора, чтоб в сенях где-нибудь прикорнуть, пока сыр-бор с прыщом уляжется… Да только меня кто-то за шиворот воротнул назад.
— Вася, останься. Мне помогать будешь. Пойди полынь из чулана достань, из мешка с вязью. Нитку черную льняную, что я травы перевязываю, принеси, — командовала спокойным голосом бабушка, хотя на руках у нее выворачивалась Женька, на которую страшно было смотреть. Чертенок какой-то! Рожек только не хватало.
«И откуда столько сил, чтоб так орать-то», — подумалось мне.
— Силы бесятся, — ответила бабуля, моргнув, — мы сейчас их успокоим. — И подошла к умывайнику, и давай красную, вскипяченную Женьку умывать, от чего она еще в два раза больше взбесилась.
— Ладно, ладно, — не унималась бабушка, окропляя водой детское лицо. — Ты ж моя хорошая, ты ж моя любимая. Самая моя любимая! Никто никогда с тобой не сравнится… Всегда тебя любить буду, даже когда помру, — тихо-тихо зашептала ей на маленькое огненное ушко бабуля.
Я было хотел прислушаться к таким речам, мне ухо режущим, да бабушка толкнула в спину, что б поторапливался за прошеным.
Уложила на руках Женьку, закатывающую глаза и хрипом булькующую, силы истощались у ребенка, и давай посыпать тихонечко ее травкой, что я принес.
— Смотри, Вася, сынок, внимательно. Учись! Всё в нашем теле нужное, ничего лишнего нету, ибо сверху получше знают, какой подарок или урок послать… И этот горб нужный… Родной он нам, как мы друг другу, — и принялась ему слова всё те же наговаривать, как песню: про любовь, про уважение да про то, что скучает по нему сильно, и знает, как он скучает по семье. Жалеет, что не в этой жизни увидеться придется, а может, Бог пошлет хоть малую встречу, хоть одним глазком. Тем души родные и успокоятся…
— Погладь, сынок, свою сестричку… Скажи, как ты рад, что она родилась. Ведь хуже, Васек, ничего не придумаешь, как в одиночестве быть да жить, куковать. А так теперь у тебя сестра имеется. Есть кого охранять. Есть кому печали излить. Есть кого на день рождения позвать, да горе вместе выпить, если придется… Да не простая она у нас. Ух, сильная богатырша народилась, — потрясла в больших сильных руках бабушка свою действительно богатырскую внучку, — посильнее тебя и меня станется, — и улыбнулась своей улыбкой, светлой и доброй.
К бабушке Оле с ее мешками травы да приговорами я еще как-то привык, к дедушке с его боевыми приемчиками и сказочками про войну — тоже, но вот к орущему ребенку, который отнимал всё внимание моих любимых дорогих бабуль теперь к своей маленькой, хоть и упитанной персоне, я привыкнуть не мог. И потому поморщился.
Но бабушка настойчиво подтолкнула одной рукой, и я тихонечко коснулся мокрой от пота и слез рыжей головки.
— Вот, Васек, Женечке-то не здоровится, была б она постарше, как ты, рассказала бы я ей, как горб убрать растущий… Да ведь совсем мала. Говорить еще не научилась.
— Это же прыщ… — поправил я бабулю.
— Видел ли ты прыщи с кулак ростом?! — я и в самом деле поглядел на чудовищный красный кожный нарост и ужаснулся, чувствуя сострадание и жалость к сестричке. Прикусив губу, я посмотрел на бабушку, готовый расплакаться, лишь бы напасть с прыщом ушла и болеющий ребенок успокоился.
— Запомни, Васек, в жизни не раз пригодится… Всё в нашем теле нужное, токашма понять надо, на что нужное. А чтоб уразуметь, поговорить требуется, на то нам Господь язык и уши послал.
Я взметнулся глазами на бабушку: с кем поговорить? С горбом, что ль?
— С горбом, с горбом, — опять, будто услышав мои мысли, повторила бабушка, переходя на шепот.
— Вот скажи, Васек, кем ты в жизни мечтаешь стать? — Я одурело заморгался: вот те на, в полночь какие вопросы задаются.
— Сначала солдатом хочу стать, как дедушка Саша… — неуверенно начал я, когда получил подзатыльник за нерасторопность. — Родину хочу защищать, и научиться в армии танком управлять, и из автомата стрелять, и чтоб сильным быть и красивым, ну, на фотокарточке хорошо выйти, чтоб мамка с папкой гордились и невеста… И вы с дедулей… А потом…
— Да… — поддакивала бабушка, всё поглаживая сестренку и втирая в нее траву.
— А потом генералом хочу заделаться, нет! Маршалом! Как Жуков! — мои глаза взметнулись куда-то, где жили мечты о моем большом и заметном будущем. — Хочу такую армию создать, чтоб ни одна вошь фашистская носа не сунула на нашу землю. Такую мощь! — я показал кулак выдуманной вши, повторяя немного за дедушкой Сашей, который всегда так делал, и мне нравились его этот взгляд, жесты, слова. — Чтоб все войны на свете прекратились! Чтобы знали, подлюки, с кем дело имеют и на кого прут! И что не сойдет с рук коварство и подлость. Вот так их держать станем! — и показал кулак, намертво сжатый до белых костяшек, светившихся в лунном свете этой ночи.
— А хотел бы ты, Вася, чтоб у тебя сын родился и по твоим стопам пошел? Все слова твои верные за тобой повторил и в жизни сумел в быль превратить? — говорила бабушка, но я ее не слышал и не видел ни Женьки, ни дома, ни ночи. Сон как рукой сняло… Был я где-то в других краях и землях, и назывались они мечтами моими. Хоть днем, хоть ночью готов был я часами о них грезить. О временах этих светлых.
— Хотел бы, — сухо, по-солдатски, ответил я.
— Значит, придет время и переродится сильный из сильнейших щуров и пращуров в подмогу тебе и земле нашей общей. А покамест, — и она завязала вокруг прыща льняным черным шнуром четыре узла и поцеловала сердечно его, тот уже не горел так яростно, да и Женька давно перестала плакать, а мирно спала на бабушкиной руке, пуская слюни, — а покамест потерпи. Придет и твое время, Чур… — и ничего мне ошарашенному не говоря, направилась к кровати и уложила малютку спать, накрыв своим одеялом, верно, еще не потерявшим тепло ее сна.
— Молодец, Вася! Уговорил Чура. Теперь всё хорошо будет, — сказала бабушка и обняла меня крепко, прижимая к своему большому теплому телу.
Через пару минут позвали тетю Таню и остальных, которые были удивлены не меньше моего.
— Спасибо, свекровка, — в жарких, счастливых слезах говорила молодая женщина.
— Так на то мы и живы, родная, чтоб помогать, — и поддалась на объятия любимой снохи. — Вы ведь в отпуск собрались? Так оставляйте Женьку… Не бойся, Петр, всё хорошо будет. — теперь мать обнимала сына. — Я ж не против таблеток, таблетки — дело хорошее… — Сын, не веря в волшебство, все-таки не выдержал и пошел поглядеть на дочку, которая мирно посапывала в бабушкиной кровати.
— Эх, мать, — и он закусил губу, обнимая ее вновь. — Спасибо. Что-то давно в городе живу, забыл про чудеса-то твои… — И вытер скупые мужские слезы.
— Езжайте, ей тут хорошо будет… А, одежду? — услышала она мысли снохи. — Васькины майки в платья придутся. Разберемся. Езжайте, не думайте. Отдыхайте, пока молодые…
Дед тоже обнял сына и сноху, и мы спровадили их, утомленных, но успокоенных, в долгожданный отпуск.
— Ну что, Васек, в сени ложись, — приказал дед, видя, как на моем месте разлеглась пухлая Женька, похожая на перевязанную авоськой довольную розовую докторскую колбасу.
— Да понял уже… — незлобно отвечал я, беря свою подушку и зная, что с этого момента всё вот кувырком покатится, будет теперь эта колбаса у меня отнимать и внимание бабушки Ольги, и дедушки Саши и, небось, всю вишню поест у дедушки Феди с бабушкой Аглаей…
И как в воду глядел. Сам себе накаркал.
Побежал с утра спозаранку на речку купаться и, как назло, натолкнулся на петуха-дурачка, который никогда мимо меня равнодушно пройти не может, начинает пыжиться, фуфыриться, налетать, драться. Как будто я у него кур собираюсь отбить! Эх, если б не торопился на речку, то огрел бы дурачка поленом… А он не успокаивается и как клюнет меня в коленку, аж до крови. Ну, я и чертыхнулся на задиру плохим словом. Так слышу — смех!
Из-за угла дома выглядывает довольная Женька в одних трусиках, всё это время следившая за мной, видимо. И как она из дома выскользнула незамеченной?! Вдруг закричит на каком-то своем девчачьем малышковом говоре:
— Буя! Дуя! А Ася на питуха ПАДВА сказав!!! — и под мое ошарашенное онемение и оцепенение, кстати, петух тоже обомлел, чувствуя новую угрозу, только уже более серьезную, и себе, и своим курам. Мы следили за тем, как убегает Женька, на спине которой красовалась большая, но милая черная родинка.
Продолжение следует