В детский сад меня отдали поздно – когда бойкому розовощекому толстячку исполнилось уже пять лет. До этого со мной нянчилась бабушка, которая жила вместе с нами. Хотя, скорее, это мы жили вместе с ней, поскольку большая трехкомнатная «сталинка» была наследством, оставленным супруге моим рано ушедшим дедом – подполковником Красной армии. Благодаря тому, что бабушка не работала, родители не нуждались в длительном декретном отпуске, и с годовалого возраста я большую часть времени проводил на руках и под присмотром моей бабули. Она души не чаяла в своем внуке, во всем ему угождала, вдоволь кормила и не оставляла без присмотра. Иногда, когда я вел себя, мягко говоря, не очень красиво, бабушка искренне расстраивалась и в сердцах причитала: «Я тебя вынянчила, я тебя выходила, а ты меня не слушаешься. Разве так можно?!», а следом начинала сокрушаться: «Ох, ох! Что же это такое! Не жизнь, а просто пытка какая-то!!!»
Иметь домашнего воспитателя для своего чада было, безусловно, удобно. Однако, в свете приближения поры, когда каждому члену общества надлежало сесть за парту и в составе большого коллектива начать «грызть гранит науки», родители приняли весьма правильное решение: ребенок должен заранее привыкнуть к социуму - дабы не стать изгоем и благополучно влиться в разношерстое сообщество будущих школьников. С этой целью меня достали из-под теплого бабушкиного крыла и определили в старшую группу детского сада, который находился совсем рядом с нашим двором.
Несмотря на бесконечную бабулину опеку, я был ребенком достаточно самостоятельным, как, впрочем, и все дети в те времена. Нас без опаски отпускали гулять в своем дворе и даже за его пределами – благо, что автомобилей на улицах было очень мало, и в жилые кварталы кроме мусоровозов да машин скорой помощи больше почти никто не заезжал. Практически с первого дня я ходил в детсад самостоятельно и мог бы благополучно возвращаться домой также без посторонней помощи, но правила распорядка дошкольного учреждения требовали «сдавать» каждого ребенка исключительно на руки взрослым, поэтому в садик за мной вынуждены были приходить по очереди - то мама, то папа, то бабушка.
Теперь о тех самых временах. Это был 1979 год – конец эпохи правления седовласого старца, которого уже не было принято называть «вождем», а период его нахождения у штурвала самой большой в мире страны впоследствии стали именовать «застоем». Немощность рулевого и, как следствие, немалое количество курьезов, происходивших как лично с ним, так и в политической жизни государства, породили в народе массу шуток и анекдотов. Конечно, иронизировать на тему правителя было преступлением, но в каждой семье или компании друзей, за праздничным столом или просто на кухне, многие негромко, в полголоса спешили поделиться очередным шедевром народного фольклора.
Однажды отец – конечно же, член КПСС, а в недавнем времени – активный комсомольский вожак, за ужином рассказал маме услышанную где-то загадку-анекдот:
Брови черные, густые,
Речи долгие, пустые.
Кто загадке даст ответ –
Тот получит десять лет!
Шутка была, действительно, удачной – родители долго хохотали от души, а сидящий здесь же и «греющий уши» на взрослых разговорах сынок тут же запомнил ее наизусть и прямо на следующее утро по прибытию в детский сад выдал всё слово в слово своим сверстникам. Само собой, мое выступление не осталось без внимания воспитателя, которая, тихонько притаившись у двери детского гардероба, сначала выслушала продекламированное наивным ребенком диссидентское стихотворение, потом подошла ко мне, отвела за руку в пустую комнату и стала расспрашивать – от кого я узнал эту крамолу.
Анна Александровна – так звали одну из моих детсадовских воспитательниц, была крайне неприятной особой. В свои сорок с небольшим лет она выглядела на все шестьдесят. Ее глаза, всегда сверкающие недобрым светом; ее лицо, худое с морщинками около рта, какие часто встречаются у злых людей; ее золотой зуб, все время поблескивающий промеж тонких, почти несуществующих губ, - всё это вызывало у меня неприятный холодок, который пробегал по спине каждый раз, когда Анна Александровна смотрела в мою сторону. Вспоминая сегодня этого человека, я не могу понять, как она могла очутиться в детском саду, работать в котором должны только люди, от природы добрые и обожающие маленьких детей.
Сонный час в дни, когда наступал черед воспитательствовать Анне Александровне, выглядел так, словно это была экзекуция. Она требовала от каждого ребенка, чтобы тот лежал на боку и непременно держал обе ладошки под щекой. «Руки под щеки!!!» - грозно шипела воспитательница на каждого, кто, устав находиться в такой позе, осмеливался вытянуть руки или перевернуться на спину. Кто-то из детей засыпал, и для него экзекуция заканчивалась. Я же, будучи дома под присмотром бабушки, в дневное время спать приучен не был, и для меня каждый сонный час в детском саду с Анной Александровной превращался в кошмарную пытку сном.
Однако, даже во время этих дневных экзекуций можно было хотя бы изредка расслабиться – Анна Александровна, с причмокиванием увлекшись добычей остатков пищи из-под своего золотого зуба, порой теряла бдительность, и мне удавалось притвориться спящим – лечь на спину и раскинуть руки в разные стороны без опасения получить злобный окрик «Руки под щеки!!!». Теперь же, стоя у стены в пустой комнате под пристальным взглядом жестокой мучительницы, снова и снова требовавшей немедленно выдать источник стишка про черные брови и пустые речи, деваться было некуда. Несмотря на свой дошкольный возраст и полное отсутствие знаний про то, что во взрослом мире делать можно, а чего нельзя, я вдруг отчетливо понял, что говорить правду этой злой женщине точно не стоило.
- Кто рассказал тебе это стихотворение? - шипела Анна Александровна, наклонившись ко мне и брызгая прямо в лицо слюной из своего тонкогубого рта. Я свесил низко голову и молчал.
- Хорошо, - сказала она, выпрямившись, после безуспешного десятиминутного допроса. – Я сейчас вызову милицию. Они увезут тебя в отделение и там заставят всё рассказать. Ты этого хочешь?
«При чем тут милиция?» - думал я, - Они же хулиганов и воров всяких ловят. А я-то что сделал?». Однако все равно стало страшновато.
- Не надо милицию… - тихо пролепетал я, а Анна Александровна снова склонилась и, схватив меня за плечи, зарычала:
- Тогда говори! Немедленно!!!
Я ничего не ответил, и просто заплакал. К моему удивлению, сразу после этого пытка внезапно закончилась.
- Завтра утром не пущу тебя в сад, пока не расскажешь, откуда ты знаешь этот стишок, - сказала напоследок мучительница и подтолкнула меня туда, где для всех детей уже был накрыт завтрак.
Вечером за мной пришел отец. Я жутко испугался – а ну как воспиталка сейчас расскажет всё папе? Тогда уж точно не избежать мне дома хорошего ремня и постановки в угол. Однако, вопреки моим опасениям, Анна Александровна мило поулыбалась моему родителю, и мы, распрощавшись со злой тёткой, благополучно ушли восвояси.
На следующий день, позабыв о вчерашнем инциденте, я как ни в чем ни бывало отправился в детский сад. У самого крыльца меня уже поджидала Анна Александровна.
- Ну, рассказывай! – грозно молвила она, преградив мне дорогу.
- Что? – испуганно пролепетал я.
- Сам знаешь, что! – она взяла меня за плечо и отвела в сторону, чтобы не мешать другим входить внутрь. – Я же тебе вчера сказала, что не зайдешь в сад, пока не сообщишь, кто тебе рассказал тот анекдот!
Я потупил взор и стал пялиться себе под ноги, не зная, что мне делать. Очередная пытка продолжалась до тех пор, пока я снова не начал реветь. Тут всё повторилось, как вчера: стоило слезам градом покатиться по моим пухлым щечкам, воспитательница тут же прекратила дознание и, в очередной раз пригрозив милицией и тем, что завтра опять не позволит войти без ответа на ее вопрос, в бешенстве поволокла меня на завтрак. Вечером, как и за день до этого, я был с теплым прощанием и наилучшими пожеланиями передан в руки мамы. Только теперь я уже не забыл, что ожидает меня здесь завтра утром, и приготовился к новому испытанию.
Анна Александровна снова стояла у крыльца. Завидев меня еще издалека, она скрестила руки на груди и приняла угрожающий вид.
- Ита-ак, - начала злобная мигера, с издевкой растягивая слова, - сегодня ты меня своими слезами не проймёшь! Если я сейчас же не услышу от тебя ответ, останешься на улице!
Пока я понуро стоял, исподлобья глядя на воспитательницу, из двери детского сада вышла мама мальчика Алеши, который был младше меня и жил в соседнем подъезде нашего дома. Видимо, она привела его в как раз перед моим приходом и теперь спешила на работу.
- Всего доброго, Анна Александровна! – сказала мама Алеши, и заметив меня, стоявшего перед воспитателем с видом побитой собаки, весело спросила: - А ты чего здесь пригорюнился? Небось уже успел набедокурить с утра пораньше?
Она потрепала меня за макушку, подмигнула и, еще раз кивнув на прощанье Анне Александровне, отправилась по своим делам. Воспитательница скривила ей вслед обыденную лицемерную улыбку и снова принялась сверлить меня леденящим душу взглядом.
- Так я тебя слушаю! – продолжила она ставшую уже ежедневной пытку.
И тут я, впервые за шесть лет своей жизни, вдруг пришел к логическому заключению: если в детсад одному приходить можно, а домой без родителей нельзя, и при этом соседка видела, что сегодня я сюда пришел, тогда…
- Не помню! – вполне уверенно ответил я, подняв голову и больше не боясь смотреть в эти маленькие злобные глазки.
- Неужели? Забыл, значит? – ехидно произнесла Анна Александровна и сделала шаг назад в сторону крыльца. – Тогда стой здесь и вспоминай!
- Нет, я домой лучше пойду! – смело ответил я и, развернувшись в противоположную сторону, бодро направился прочь.
- А ну-ка немедленно остановись!!! – заорала у меня за спиной не ожидавшая такой дерзости от маленького мальчика эта мучительница детей. – Домой без взрослых нельзя! И вообще, уходить можно только в конце дня!
«Получай, фашист, гранату!» - восторженно подумал я, - Испугалась, поди, что влетит тебе за то, что ребенок в одиночку ушел из детского сада!»
- То есть мне можно войти и остаться здесь до вечера? – крикнул я, отдалившись уже на приличное расстояние. – Если нет, могу и домой не ходить – погуляю где-нибудь до ночи.
Воспитательница пулей бросилась ко мне, схватила за руку и, бормоча что-то невнятное себе под нос, повела внутрь.
На следующий день была уже не ее смена. А еще через три дня, снова выйдя на работу, Анна Александровна вела себя со мной так, словно ничего и не произошло.
Я выстоял! Я победил! Ура!