Старик еще и не был стариком,
когда на площадях, пригодных под картофель,
он посадил деревья, первые деревья —
и положил себе на каждый юбилей
и на особенный приятный повод
сажать дубок, ольху, орешник,
чего еще потребует душа, —
а та действительно просила,
просила: медленней, ещё, ещё,
в темпе флегматичной древесины,
остановись, живи, как будто
десятилетие, а, может быть, и век
пройдет до следующего шага,
покуда ж удовлетворимся
и миллиметрами прироста, даже
самим стояньем враскоряку,
недвижные изгибы — тоже труд... —
кто мог его понять тогда,
когда, как порох, выгорали души,
и мы не знали, как закончим день,
закончим ли… —
и он теперь старик,
и я уже седой, что тоже странно,
поскольку никогда не думал,
что доживу,
и смешанный искусный лес
над головой
шумит на все лады —
и я как будто голый.
Из книги: Владимир Козлов. Красивый добрый страшный лживый смелый человек-невидимка : книга верлибров. — М. : Воймега ; Ростов-на-Дону : Prosōdia, 2020. — 124 с.