Ни одна водородная бомба не властна укротить океан вечного. Ни одному вето не под стать поработить свободу, рождённого небом. И только раб, повиновением, отринув заботу вселенскую – ступает прочь, навстречу чудесам его ограниченных к созерцанию фантазий.[1]
ЗАЙЦЫ И ЛЯГУШКИ
Однажды мной овладел злокозненный восторг от вопроса одной милой особы, чей взволнованный интерес неосознанным[2] образом затронул тему о возможном смысле басни Л.Н. Толстого «Зайцы и Лягушки».
[1] БЫТЬ. Том 4. [4:37]
[2] Потому как созидательный процесс её «интереса» был спровоцирован публикой с последующим прением в адрес её высокопочтенной красоты. Ну никто не откажет милой даме в дискусе, даже о том, чего не понимал.
Мои «амбиции», как и полагается – экспоненциально-пропорциональны экспансии макрокосма, и каждым днём становятся более утончёнными; но всё же, вероятно, далёкими от просвета совершенства; ввиду его необъятности, как и их непредсказуемости; а также приятия в одностороннем порядке возможного неведения[3] в отношении переживаемого дня, от нисходяще-застилающего удручающего обстоятельства предопределённым горизонтом[4] неопределённости в отношении жизненной идеологии и дальнозоркости к грядущему...[5]
Здесь остановись. Осмысли сказанное, как мог. Продолжай.
[3] То есть мировоззрение, отличием «превосходящее» от устоявшегося-обыденного.
[4] В каждом устоявшемся или не очень мировоззрении – есть грань, не порицающая разумность, стоящую выше возможного понимания – БОГ; или иной другой конгениальный, именуемый Вселенной, Вечностью, Природой, Бытием, Обстоятельством, Смыслом и т.д.
[5] Это как раз то, что я называю безмятежной верой в нечто, но не умом, а чувством; как принятия себя младенцем в руках разумом непостижимого ныне, но не в последствии; чей станет впредь неотъемлемой частью одного целого Вечного дня, не заканчивающегося более никогда.
Продолжение следует...