Сознание рывками возвращалось, подобно приливной волне. Пятна света то появлялись где-то на периферии, то снова растекались чернильными пятнами, заполняя все тёмными плетями.
Олег слабо пошевелил пальцами правой руки. Хрустнули осколки. Боли почти не было. Левая рука не шевельнулась - она была зажата чем-то мягким, но тяжелым. Острый прострел в шее заставил Олега застонать, когда он попытался повернуть голову, пытаясь увидеть, что удерживало его. Темнота в глазах сменилась яркими радужными искрами, и он непроизвольно дернул ногой. Посыпались осколки, и он зажмурил налившиеся кровью глаза. Открыв их, он снова попробовал повернуть голову, но теперь делал это медленно и осторожно. Боль вернулась, но на этот раз он был готов к ней. Рука была зажата вырванным с креплений пассажирским креслом. Кровь яркими алыми каплями собиралась в месте пересечения прострочек обшивки сидения. Олег зачарованно смотрел, как кровь, наполнив узкую ложбинку, тонкой струйкой полилась куда-то вниз. Только теперь он сообразил, что висит практически вниз лицом, удерживаемый лишь страховочными ремнями. Грудь сдавило так сильно, что он не мог вздохнуть и повернуть голову. Найдя опору для ног, под съехавшей к самому лобовому пластику фонаря приборной панелью, он снова попытался высвободить левую руку, но теперь тянул ее вниз и влево, в сторону правой душки вывернутого подлокотника. Кресло дернулось, и из-за подголовника вылезло знакомое позеленевшее лицо бывшего курсанта. Правая щека обнажила гладкую кость скулы. Глаз вывалился из глазницы и болтался на тонкой ниточке нерва, ударяясь то и дело по щёлкающим зубам бывшего ученика. Олег попытался вспомнить его фамилию, но на ум приходили лишь названия каких-то химических соединений.
- Похоже, сильно я кукушкой приложился, - вслух подумал инструктор.
- Слышишь, курсант? Занятие закончено, вынужден отстранить вас от полетов. Попробуй поступить в театральный.
В ответ раздалось недовольное ворчание и в поле зрения попали раскинутые руки недоучки-пилота. Одна из них была оторвана по локоть, вторая хлопала по треснувшему плексигласу фонаря короткими обрезками пальцев. Кресло судорожно дергалось под извивающимся телом мертвого курсанта, который даже умереть умудрился на оценку “неудовлетворительно”. Улучив момент, Олег выдернул руку из-под ходящего ходуном кресла и прикусил губу, чтобы не закричать от боли.
Отдышавшись, пилот ощупал застежку страховочных ремней - аллилуйя! Застежка с сухим щелчком расстегнулась, и со словами “Счастливо оставаться” Олег проскользил мимо Мафрутдина Сегизмундбашиевича, по практически вертикально наклонённому полу кабины. Рухнув мешком в песок, Олег снова выматерился. Нос с размаху приложился к торчащему из песка камню и громко хрустнул. Кровь хлестанула, как из сорванного крана. Сверху из кабины раздалось торжествующее рычание. Олег тяжело перевернулся на спину и, раскинув в стороны руки и ноги, обессилено закрыл глаза. Легкий ветерок шевелил слипшиеся волосы и щекотал песком лицо. Открывать глаза не хотелось. Все тело налилось свинцом, расхотелось даже дышать. Сознание снова полетело дальше по маршруту, отделяясь от измочаленного тела.
Ворчание мертвого подопечного вернуло Олега в наполненную болью реальность. Медленно согнув колени, он тяжело сел и осмотрелся.
Перед ним раскинулось широкое зеркало воды, по поверхности которой то там, то сям пробегали дорожки мелкой ряби. Барашки волн накатывали на песчаный берег, катая туда-сюда смятую коричневую пластиковую бутылку. Обломки старенькой Цесны рассыпались по берегу широкой полосой, протянувшись между поваленной сосной, метрах в пятидесяти от линии прибоя, до раскидистого клена, ставшего последней остановкой учебного воздушного судна “Борт 412”. Мертвый Мафрутдин снова подал голос и Олег, морщась от боли во всем теле, встал на подкашивающихся ногах. Медленно зашагал к воде, утопая в глубоком песке. Волны лизнули чёрную кожу ботинок и Олег нагнулся, зачерпнув обоими ладонями холодную воду. Умыл лицо, прополоскал рот и снова посмотрел в сторону почти полностью скрытой туманной дымкой темной громадины моста.
Память постепенно возвращалась, и он вспомнил, что самолет все же дотянул до Ульяновска на одном работающем двигателе. Когда и он, наконец, заглох, чихнув на прощание чёрной масленной струйкой дыма, машина начала терять высоту. Чёрное зеркало воды стремительно приближалось и единственное, что успел сделать Олег - это рвануть изо всех сил штурвал на себя. При этом он пытался не попасться в цепкие лапы тянущегося к нему сзади и щёлкающего зубами, курсанта Сегизмундбашиевича.
- Да, уж, - в слух произнёс Олег, - Кустяк бы говном изошелся из-за этого ржавого корыта. Если честно, то ему и самому было жалко старенький, но ставший ему таким родным, самолетик.
- И что мне теперь прикажете делать? - прокричал Олег, прочищая осипшее горло. Ползущий по воде туман поглотил его крик. Где-то за спиной, в редком перелеске, взлетела птица, в реке плеснулась мелкая рыбешка.
“Теперь я как Робинзон Крузо” - усмехнувшись, подумал Олег. Сзади снова зарычала висящая на удерживающих ее ремнях последняя мертвая надежда калмыцкой авиации.
“Вон, у меня даже свой Пятница есть” - покосился на него Олег.
Подошёл к остову кабины, застрявшей в поломанных ветвях размашистого дерева, и посмотрел снизу вверх:
- Будешь моим Пятницей?
В ответ раздались голодные скулящие рычания. Дерево затряслось, вниз полетели сухие листья.
- Хреновый из тебя Пятница, братан, - вздохнул Олег. - Хотя, какой Робинзон - такой и Пятница.
Капли воняющей ацетоном слюны, стекавшие из разинутой пасти Мафрутдина, упали на воротник Олега, и тот, отвернувшись от своего единственного вынужденного напарника, побрел вглубь острова.