Судя по тому, как Кити испуганно вскрикнула, мы поняли что вещь работает.
— Ты видишь меня? — радостно воскликнула Вера.
— Вижу! — взгляд у Кити был ошарашенным.
— Значит граф Мелье точно маг, — подытожила я.
Тут взгляд Веры снова стал озабоченным:
— Так ведь это граф, став директором, привел в гимназию и мадам Бижу, и этого ужасного месье Лавинского – преподавателя естественных наук, ты его пока не знаешь, — добавила она для меня. — Значит все они могут быть заодно, и мы должны быть с ними настороже!
Испуганно осмотревшись, она шепотом произнесла:
— Неизвестно, сколько еще здесь его "ушей". Ведь вспомни, Кити, Мари Лопахина тоже появилась в школе вместе с Верой и, кажется, ее отец дружен с графом!
Кити утвердительно затрясла подбородком, ее улыбка была от уха до уха – ведь, благодаря моноклю, она теперь могла не только видеть, но и слышать Веру. Та добавила:
— Надо бы нам поменьше обсуждать все это в школе.
— Тогда поехали скорее домой! Поспешим вниз, пока Фомич не уехал, — предложила Кити. Накануне Фомич жаловался, что мы сильно задерживаемся и грозился не дождаться нас в следующий раз, если мы опять просидим в школе до сумерек.
Мы побежали вниз и, одевшись, вышли на улицу.
Фомич, конечно, никуда не делся, хоть и был ещё ворчливей и суетливей, чем утром. Опять все время крутил головой и пригибал спину, будто ждал неожиданного нападения из-за поворота.
Добравшись до дома, мы наскоро перекусили ягодным киселем с ванильным мороженым (которое, кстати, было обалденным, так как не покупалось в магазине, а делалось дома из одних только сливок и сахара), мы побежали наверх в классную комнату, но там нас ждало разочарование: мадемуазель Аннет.
Кити вздохнула — она совсем забыла о дополнительном занятии. Оказывается, мадемуазель проводила с Мишелем и Кити занятия по тому, что в моей школе называется внеурочной деятельностью: вышивание и плетение бисером для Кити, фехтование для Мишеля, а для обоих книжный клуб, этикет и многие другие дисциплины, каким не обучали в школах.
Об отсутствии Мишеля мадемуазель Аннет была осведомлена, и была готова заниматься с Кити и со мной.
Гувернантка стояла посреди комнаты с указкой в руках, точно такой, какой утром шлёпала меня по пальцам мадам Бижу, и, вспомнив это "оружие", я невольно сжалась. В эту минуту мадемуазель Аннет и сама напоминала злую мадам: такое же строгое платье с белым воротничком, высокая прическа, вся ее фигура, узкая и длинная очень походила на прямую, как палка, мадам Бижу. В лице ее, однако, вовсе не было злости, оно было, скорее, безразличным, или, ещё точнее: непроницаемым – то есть было вовсе невозможно догадаться, о чем мадемуазель думает. С виду она казалась очень молодой, но, когда двигалась или говорила, меня не покидало ощущение, что ей уже сто лет. Не то, что бы она горбилась или говорила скрипучим голосом, вовсе нет, просто делала она это все как-то скупо, словно бы каждое слово или движение отнимало у нее слишком много сил.
Нам предстоял урок этикета, и мадемуазель специально для этого приготовила стол в центре классной, заставленный множеством тарелок, бокалов, ножей и вилок. И, хотя Кити принялась жаловаться на боль в животе и просила перенести урок, мадемуазель ничего и слышать не желала, нам пришлось подчиниться: усесться за стол и выполнять задания.
Этикет за столом хоть и был для меня совершенно новой наукой (меня учили только тому, что нож справа, а вилка слева), по сравнению со всеми остальными предметами, что мне пришлось изучать в эти дни, показался мне совсем лёгким. Надо было только запоминать ножи и вилки, не класть локти на стол и не сутулиться, без особых усилий мне удалось не отставать от Кити, которая и вовсе чувствовала себя, как рыба в воде.
Во время урока мадемуазель Аннет почти ничего не говорила, лишь очень коротко давала нам задания и отрывисто оценивала результат: "верно", "ошибка", "ложь". Мне ее манера говорить напомнила компьютер, но я была рада, что она не пристает к нам с расспросами и вообще ведёт себя так, как будто ее и нет тут вовсе. Смущало только, что мадемуазель слишком пристально рассматривала меня своими светлыми-светлыми, почти что белыми глазами, как будто мы с ней когда-то встречались, и она пытается вспомнить где. Я даже мысленно велела себе спросить потом об этом у Веры.
Но когда мадемуазель ушла, оставив нас, наконец, одних, Вера категорически замотала головой.
— Никогда я с ней не виделась, хотя я тоже заметила, что она не сводила с тебя глаз, — сказала она. — Странная какая-то дама.
Кити хихикнула, ей казалось, что мадемуазель самая что ни на есть обыкновенная.
Спорить с ней никто не стал, всем хотелось обсудить вещи поважнее.
Мы уселись вокруг маленького столика в гостиной, но только раскрыли рты, чтоб поговорить, как со скрипом отворилась дверь и заглянул целиком одетый в заляпанных снегом валенках Фомич. Тяжело дыша после подъёма по лестнице, он заговорил:
— Вы, это, барышни, собирайтесь. Ехать пора. К вечерне.
Кити схватилась за голову:
— Да что же это за день такой?! Сегодня же в церковь! Вечерняя служба!
Было понятно, что и от этого нам не отвертеться и мы принялись одеваться.
Наскоро собравшись и впихнув в себя на дорожку по чаю с пирожками (без этого Аксинья бы нас не выпустила), мы уселись в сани и поехали в церковь.
Отстоять службу было настоящим испытанием. Приходилось не шевелиться почти целый час, не произносить ни звука, только иногда повторять молитвы вслед за священником и изредка сгибать спину в наклонах. Хорошо было Вере, она могла уютно устроиться на лавке, где не было прихожан и только две бабки торговали свечами.
Краем глаза я поглядывала на нее: лицо Веры было сосредоточено, брови сведены, она так напряжённо думала, словно в ее голове работала сотня шестерёнок.
Когда служба, наконец, кончилась, и мы уселись в санях Фомича, было видно, что Вера уже не в силах ждать. Она заговорила:
— Девочки, главное сейчас найти Мишеля, так ведь?
Я и Кити кивнули (каким же облегчением было больше не переводить!). Вера продолжила:
— Тогда главное нам определить, что нам известно: что мы знаем наверняка, а о чем мы только догадываемся.
Кити вставила:
— Но ведь все понятно: Элиза похитила Мишеля, чтобы запугать Веру. Теперь она стала угрожать Вере через директора. Значит, если Вера не уступит, Элиза сделает ещё какую-нибудь гадость.
Вера согласно кивнула:
— Она, верно, не думала, что мы найдем золотое перо, рассчитывала, что мы позовем ее на помощь, и она тут же выступит в роли спасительницы.
Последнее Вера сказала с таким грустным лицом, что мне стало ее жалко – мысль о вероломстве Элизы, наверное, больно ранила ее.
Тут я не смогла промолчать:
— Но если она ждёт, что мы бросимся к ней за помощью, то с чего бы ей нам угрожать?
— Откуда-то она знает, что Вера не спешит сдаваться, — предположила Кити.
Вера вздохнула:
— Похоже, нам придется признать, что в школе кто-то наблюдает за нами и, вероятно, передает все Элизе. Иначе откуда б она вообще знала, что Мишель с нами, что он невидим, что он у доктора Штерна, наконец! Мы обсуждали все это в школе, и кто-то мог нас подслушать!
Кити принялась перечислять, загибая пальцы:
— Мы знаем насчёт директора, мадам Бижу, Мари Лопахиной. Быть может, кто-то ещё?
— Месье Лавинский, — напомнила Вера.
— Со всеми ними надо быть поосторожней, но главное помнить, что может быть кто-то ещё!
Внезапно Вера вскрикнула:
— Вероника, смотри!
Я проследила за ее взглядом и ойкнула. Не заметить эту женщину было трудно: она быстро двигалась по заснеженному тротуару и рядом со всеми прочими казалась инопланетянкой, ведь когда все вокруг чинно ступали в платках и шубах, она легко месила снег тяжёлыми ботинками, спрятав руки в карманы меховой аляски, и сверкала на всю улицу яркой вязаной шапкой. Мама!
По моей просьбе, Кити велела Фомичу остановиться, и Вера (чтобы не привлекать внимание Фомича) побежала догонять маму. Увидев Веру, мама ужасно обрадовалась и с охотой поспешила за ней в наши сани.
— Мам, где ты была? — шепотом спросила я, хоть и было понятно, что таиться от старого кучера уже бессмысленно, он и так слышал весь наш разговор.
На мамином лице играла хитрющая улыбка. Она заговорила, специально стараясь нас заинтриговать:
— Сейчас я все-все вам расскажу, вы просто обалдеете!
Кити, видевшая маму впервые, не сводила с нее своего монокля, отчего выглядела ужасно забавно – совсем ещё девочка с таким стариковским аксессуаром.
Мама это сразу заметила:
— Что это, у красотки зрение упало?
И мы рассказали ей, что Кити теперь может видеть и маму, и Веру. Пришлось мне заодно поделиться и нашими выводами:
— Директор угрожал Вере, мам, и он даже признался, что действует от лица Элизы. Это она украла Мишеля, она подослала всех этих злых волшебников, чтобы держать Веру в страхе, и теперь она уже открыто нам угрожает!
Мама покачала головой:
— Да что это вы такое говорите? Почему вы так уверены, что Элиза хочет вам зла?
Тогда я вставила:
— Мам, она не просто хочет зла, она пытается что-то у нас выведать! — и я рассказала маме про вопросы графа насчёт какой-то двери.
Стоило мне произнести слово "дверь", как мама вскрикнула, и в ту же секунду нас качнуло с такой силой, что Вера едва не выпала из повозки, а Кити налетела мне на колени – это сани наехали на тротуар!
Фомич принялся, размахивая кулаком, орать что-то вслед проехавшему мимо извозчику и, убедившись, что все в целости, вновь стеганул лошадь, повозка тронулась.
Мы уже пришли в себя, отряхнулись и поправили одежду, когда мама вновь заговорила:
— Девочки, ни про какую дверь ни с кем нельзя разговаривать! Вы должны быть очень осторожны!
— Но, мам, что за ерунда? — раздражённо спросила я, мне совсем не нравилось, как она теперь держалась, будто ей всерьез было известно что-то, неведомое нам.
Но она вновь заговорила, теперь уже как-то поспешно и все время тревожно оглядываясь.
— Вы делаете поспешные выводы! Дело совсем в другом! Наберитесь терпения, сейчас приедем в безопасное место, и я вам все объясню!
Она больше не интриговала, не хитрила, а напротив, была очень обеспокоена и все время вертела головой в поисках непонятной опасности.
Стремительно темнело, и теперь сумерки уже полностью растворились в вечернем мраке. Фонарей попадалось все меньше, и мы с трудом разбирали дорогу, что было странно, ведь район, где жила Кити находился в самом центре города и освещался лучше любого другого района. Вокруг нас же сгустилась такая тьма, что ни улиц, ни номеров домов уже было не разобрать. Только тусклый фонарь на крыше саней освещал Фомичу дорогу.
Поддавшись, видимо, какому-то инстинкту, мама подвинулась к нам ближе и обняла всех троих, будто защищая от чего.
Снег засыпал сильнее, задул ветер. Кити крикнула кучеру:
— Фомич, мы не заблудились?
Но ее голосок, поглощенный свистом ветра, так и не долетел до ушей Фомича.
Лошади начали притормаживать, и я в ужасе поняла, что мы где угодно, только не у дверей особняка Кити. Вцепившись друг в дружку, мы принялись озираться по сторонам. Фомич обернулся к нам и уже протянул к нам руки, видимо, в попытке защитить, как тут с неба полился белый свет, и прямо перед нами возникла женщина. Элиза.
В потоке света она вся казалась белоснежной, как Снежная Королева: белокурые волосы, кожа, белый плащ, струящееся белое платье. Снег, ветер, мороз — все ей было нипочём.
Несколько секунд она стояла перед нами, завороженно глядя на Веру, но вдруг, к моему изумлению, а, если честно, то и к ужасу, она перевела взгляд на меня. Впервые она глядела мне прямо в глаза взглядом странным и то ли задумчивым, то ли печальным.
— Вероника, — произнесла она без звука, я прочитала свое имя по ее губам. Потом вдруг, словно спохватившись, она оторвала от меня взгляд, подошла к маме и закрыла ей глаза руками жестом, мне с детства знакомым, будто хотела её разыграть: "угадай кто?" Мама не шевельнулась, даже не попыталась сопротивляться, чем повергла меня в настоящий шок.
В следующую секунду они обе исчезли.