Как-то послали наш взвод тушить лесной пожар. Дело это очень нелёгкое. Нужно копать траншеи, рубить кустарник, растаскивать бурелом. А ветер несёт в лицо дым, пепел, дышит жаром.
Ещё до начала работы выдали всем солдатам лопаты, кирки, велели взять по фляге воды. А потом построил наш командир взвода, лейтенант Петухов, солдат и говорит:
— Воду берегите. Поблизости воды нет, а работать нам сегодня долго. Вам ясно, Котомкин?
А Котомкин — это был солдат-новичок. Он только недавно появился во взводе.
— Ясно, ясно, — говорит Котомкин.
— И вашим товарищам ясно?
— Ясно, ясно! — отвечают другие солдаты-новички.
Им уже не терпится поскорее приняться за настоящее опасное дело. Доказать, что они ничем не хуже бывалых солдат.
Вышел взвод к краю горящего леса, растянулся в цепь. Взялись солдаты за лопаты и кирки. Огня вроде бы и не видать, только дым по земле стелется, мох тлеет, а жара — не продохнуть! Едкий дым слёзы из глаз выжимает.
Полчаса прошло, не больше, а гимнастёрки уже почернели от пота. Видит Котомкин — справа от него Башмаков работает, не разгибается. Башмаков — такой же рядовой солдат, как все, только поопытнее, уже второй год служит. Старается Котомкин не отстать от него.
Да с каждой минутой всё тяжелее. Дышать нечем. Жажда мучит. Взял Котомкин свою фляжку, глотнул воды.
Да что там глоток! Только ещё сильнее пить захотелось. Ну, прямо рука сама собой тянется к фляжке.
«Ладно, — говорит себе Котомкин, — ещё разок глотну, а больше — ни-ни!»
Запрокинул голову, приложил фляжку ко рту. Ах, как хорошо! Не оторваться!
Поработал ещё немного Котомкин — и опять к фляжке. А там уже совсем на дне вода булькает.
«Эх, — думает Котомкин, — такая капля всё равно не спасёт. Уж лучше сразу выпью».
И как только опустела фляжка — тут сразу настоящая жажда накинулась на Котомкина. А работе ещё и конца не видать. Ветер пепел несёт, густым жаром дышит. Пот глаза заливает.
Работает Котомкин, старается не отстать от Башмакова. Да где там! Никогда не думал Котомкин, что человеку так может пить хотеться. Даже в глазах темнеет. Ни о чём другом думать невозможно. И зачем он всю фляжку сразу выдул!
Наконец не выдержал Котомкин. Пошёл к Башмакову.
— Дай, — говорит, — Башмаков, воды.
А сам думает:
«Разве даст? Самому, скажет, мало».
— На, — говорит Башмаков.
Глотнул Котомкин из башмаковской фляжки — и сразу легче стало. Даже странно: свою фляжку целую выпил и только пить ещё больше захотел, а тут один глоток сделал — и легче стало. Наверно, потому, что уже не надеялся, не рассчитывал на этот глоток.
...После работы собрались солдаты-новички возле палатки, рассказывают, кто как работал, с кем что приключилось.
— Жарища! Я думал, не выдержу, — говорит один. — И не заметил, как всю воду до последней капли выпил. Хорошо, Башмаков дал глоток.
— И мне Башмаков дал глотнуть, — говорит другой.
— И мне, — говорит третий.
— И мне, — говорит Котомкин.
И тут все посмотрели друг на друга, и всем даже стыдно стало: что же это выходит? Выходит, они у Башмакова всю воду выпили? А как же он?
— У него, наверное, фляжка особая, — говорит первый солдат. — Побольше наших.
— Точно, — говорит второй. — Побольше.
А третий ничего не успел сказать, потому что к палатке подошёл Башмаков. На поясе у него висела фляжка. Была она ничуть не больше, чем все остальные солдатские фляжки. Только сильно помята и поцарапана.
— А мы тут поспорили, — сказал Котомкин, — особая у тебя, Башмаков, фляжка, что ли?
Башмаков засмеялся.
— Точно, — говорит. — Особая. Мне её отец подарил. Она у него ещё с фронта хранилась. И когда дал мне её, сказал: «Запомни, в солдатской фляжке всегда один лишний глоток должен быть. Для товарища».
И все с уважением посмотрели на помятую, поцарапанную фляжку.