Оглядываясь на череду прожитых лет, мы склонны воспринимать минувшее как судьбу. Умысел, оправдывающий боль и абсурд случившегося. Некоторым из нас убеждения не позволяют усматривать в жизненных перипетиях божественное предопределение. Таковые утешаются сознанием возвышающего опыта, извлечённого из уроков жизни. Нужно обладать здравомыслием и смелостью, чтобы представить свою жизнь как ломанную кривую, узловые точки которой определялись случайными обстоятельствами. Это импонирует.
Автор всю дорогу демонстрирует неподдельную самокритичность. Объясняет гражданский подвиг юношеским тщеславием. Приписывает отвагу безрассудному любопытству. Дивится тому, как рефлекторный поступок, пройдя по сарафанному радио, оборачивается легендарной доблестью. Но - странное дело - в итоге получается портрет совершенно безупречного героя. Единственный проступок, который заставляет автора стыдиться ("стыдно до сих пор и всегда будет стыдно"), - предательские мысли (!) о спасении собственной шкуры в минуту смертельной опасности. Это смущает.
Супергеройский набор добродетелей (недюжинная смелость, неподкупная принципиальность, смеренное самомнение) ничем не оттенён. Почти. В одном месте автор признается в извечной неприкаянности: "чужой среди своих, не ставший своим среди чужих". Человек, которому довелось черпать жизнь такой широкой чашей, что в неё поместились самые крайние ее проявления, человек, чьих достижений хватило бы на несколько достойных биографий, вдруг сетует на то, что жил чуть ли не чужими, случайными жизнями. Это взывает к молчаливому сочувствию в духе любящей доброты буддистов.