Найти тему

Темнота-свет

Мне было чуть более трёх лет. Я ходил в ясли. Вернее, меня водили в ясли. Возили на саночках по-утреннему, скрипучему снегу. Мерзли щеки и ресницы смерзались друг с другом при моргании. Приятно было, когда, оттаивая от теплого дыхания, они неожиданно расклеивались и мир заснеженный белый и важный, вдруг появлялся из темноты. И так до самого детского сада - темнота-свет, темнота-свет - игра такая детская.

В детском саду, где находилась и моя группа ясельного возраста, мне больше всего нравилась манная каша с маслом. Её подавали в маленьких фарфоровых блюдечках. Каждый раз, цвет и рисунок блюдечка был разный. То синий, то желтый, то зеленый. Было, почему-то очень важно, какой цвет выпадет сегодняшним утром. Из общей мисочки кашу посыпали рассыпчатым белым сахаром, который дома почему-то всегда был бурым. Каша была почти белой и сахар почти белым, а растаявшее масло посередине желтым, как солнышко, и это очень радовало.

После завтрака, добрая няня, водила с нами хоровод, под песни, которые сама же и напевала. Важно было стать рядом с другом или подружкой, чтобы подержаться с ними подольше за руки, а может и попеть, глядя в глаза. От этого настроение всегда улучшалось. После каши и хоровода, друзья ещё больше становились друзьями.

Потом, если не морозило, нас водили гулять, в небольшой палисадник за двухэтажным зданием сада. В гулянии самым интересным было одевание.

Няня со старой помощницей выводили нас в коридор, где у каждого был шкафчик на двоих. Одежда, аккуратно повешенная мамами, висела на двух противоположных вешалках друг против друга, чтобы не спутать - детей было много. Мы вставали каждый возле своего шкафа и разглядывая животных на дверках, ждали. Разноцветные жирафы, зайчики и слонихи с улыбками смотрели нам в ответ. Безропотных и безучастных нас начинали быстро одевать.

Если я сегодня дружил с Настей, то просил маму, чтобы меня обязательно раздели в одном шкафчике с ней, ведь это очень правильно. Родители тоже живут в одной комнате и спят под одним одеялом, раз любят друг друга. И мы переодевались в шкафчиках по дружбам и привязанностям как взрослые, конечно, когда это получалось.

Деток быстро одевали, строили парами и выводили на улицу, чтобы не дай Бог вспотели. И вот наш шкаф. Не разбирая, на меня сразу же начинали надевать Настины кофточки и штанишки не очень замечая, что по размеру, да и по цвету они не очень подходят моему росту и моему полу. И мне бы усомниться запротестовать, объяснить, что это не моё платье, не моя одежда, или хотя бы просто заплакать. Но глядя в молчаливые глаза детей, а главное, читая в Настиных глазах такое же одобрение и восхищение происходящим, я тоже молчал. Молчал, как молчали почти все не предатели. Следом на Настеньку надевали мои одежды и головокружительное сближение ощущалось во всем моём маленьком теле. От этой случайной игры в переодевание. От новой тайны, от первых, не понимаемых грёз и волнений. На морозном воздухе, чуть-чуть прогретом яркими солнечными лучами, мы часто не узнавали друг друга в друг друге, и перемещение одежд с плеча на плечо, становилось совмещением интересов, характеров, а может быть и судеб. Так мы становились ближе друг к другу, интереснее и понятней, ровно на расстояние между деревянными вешалками в наших домиках для одежды.

А потом был сон час. Это было самое приятное время в яслях. Спать после очень вкусного обеда хотели все. Нас раскладывали по кроваткам, укрывали тёплыми одеялами, и добрая няня-воспитательница читала сказку. Про волка и семерых козлят. Приятно было смотреть на белый потолок, на зашторенные окна, на блики солнечных лучей, пробивающихся сквозь шторы и слышать монотонный голос воспитательницы, становящийся все глуше и глуше. Приятно было терять смысл повествования, терять смысл всего окружающего, всего наплывающего и уходящего. Приятно было цепляться тщетными, бессмысленными усилиями, задержать еще на мгновение, на одно только мгновение, наплывающий пуховый сон - что бы потом рухнуть в него, ожидаемо-неожиданно и утонуть без воздуха в теплой тишине. Как будто навсегда…

После сна мы играли. Игрушек было мало, а покататься на лошадке-качалке выстраивалась длинная очередь, которую почти никто не соблюдал. Плаксы - плакали, но никто не замечал постоянно ревущих. Плакс и ябед не любили. Сильный чаще всего оказывался на покрытой лаком лошадке, гордо оглядывая ждущих мальчиков и девочек. Было весело и немного стыдно если ты больше положенного качался на лошадке. Слишком заигравшегося, гурьбой стаскивали и самая рассудительная девочка, на время устанавливала порядок.

Бывали и драки, не злобные, сиюминутные. Когда ни за что не хотелось уступать, когда руки одновременно тянулись к одной игрушке, или сильно обидели твоего друга, когда делали больно девочке, она рыдала, а воспитательницы не было рядом, когда не оформившиеся детские принципы сходились лоб в лоб и все это видели, - причины для конфликтов жили всегда рядом с нами. Они всегда живут возле людей. Но, умываясь после драк в туалете нам удавалось вместе с обидой, злостью и слезами, смывать и причины этих конфликтов. Плечом к плечу над одним умывальником, намыленные ароматными кусочками мыла, улыбаясь, мы прощали друг-другу всё и обменявшись прикосновениями худеньких плеч, оставались друзьями. Пусть на короткое время, до новых ссор и обид, пусть, но мы твердо знали одно - после плохого обязательно будет хорошее, после ссоры будет примирение, после слёз - прощение.

- Прости меня!

- И ты меня прости!

Затем, сумерки снаружи обволакивали окна. Воспитатели снова задергивали шторы, но надобность в этом была уже другая. Вечер морозными кисточками разрисовывал окна и замысловатый праздничный рисунок медленно - снизу вверх - полз по стеклу. Иногда мы все вместе, не включая света и сгрудившись возле подоконника, смотрели как на стеклянном полотне окна, вдруг, появлялись звездочки, снежинки и замысловатые снежные дорожки. Завороженные сказочным появлением красоты из ничего, каждый искал на стекле свою снежинку, планету, звезду. И когда находил, прикасался к ней маленьким теплым пальчиком, растапливая и навсегда закрепляя её за собой. Звезда проникала в тебя, об этом говорили похолодевшие кончики пальцев, влагу с которых нужно было обязательно слизать, закрепив соединение с прекрасным.

Затем зажигался свет, таинство растворялось и наступало грустное время, время расставаний. За день мы ближе привыкали друг к другу, становились родней, поэтому вечерний хоровод походил на процессию маленьких, печальных гномиков. Под бодрую песню воспитательницы мы шаркали ботиночками по полу, опустив головы вниз. В эти грустные минуты, каждый закрывался в себе, чтобы не видеть в глазах друзей ответную, а значит большую боль. Так было легче страдать.

А потом приходила мама - добрая, снежная, родная и чуть- чуть забытая.

И пока она одевала соскучившиеся одежды, через её мягкие случайные прикосновения я вновь привыкал к ней, принюхивался, приглядывался, влюблялся.

А дорога на санках домой была самая долгожданная, потому что утренняя игра, предложенная холодной уральской природой, продолжалась. Только жестче смерзались ресницы и труднее было их разлепить. Но ведь и сил на теплое, отогревающее дыхание тоже было больше, ровно на тарелку любимой манной каши и на все события прожитого дня. Поэтому я усиленно дул на лицо, нагоняя ночь и отодвигая день, приближаясь к домашней уже растопленной печурке, по своим детским отсчетам - свет-ночь, холод-тепло, мама-папа, люблю-не люблю, быстрее –домой!