Читайте начало истории здесь.
Мы продолжаем публиковать отрывки из дневника учителя русского языка и литературы Ильи Гудкова, который он вёл во время поездки в родную деревню Мосолово (Калужская область) в августе 1943 года.
«Мосаловские дни»
Хроника 17 — 25 августа 1943 г.
День девятый (25/VIII).
Суета и лирика сборов. Прощание с колхозниками-односельчанами. На военном грузовике с мосаловским лесом. У сестры Надежды Ивановны. Печальная весть. Прогулка по Малоярославцу. Встреча с бывшим учителем-другом. Бессонная ночь.
Были дни второступенческих и вузовских отъездов моих в Малоярославец и в Москву из родной семьи. Не забыть этих дней. Какие теплые слова говорила мать! Как крепко жали руку отец и братья. Как глядели на меня малютки-сестренки. Нет! Никогда не забыть тех счастливых дней.
Но не забыть и этого прощального мосаловского дня, хотя в нашем доме-сельсовете, не было ни одного родственника. Так ли?! А, родное село?! А односельчане, пережившие «всё злое» и не потерявшие русской не знаемой другими народами доброты.
С утра и до самого отъезда не оставляли своим вниманием. Кто нес ведра для грибов, кто лепешек в дорогу, кто бутылку молока, кто совет как лучше добраться до Малоярославца.
— Вот картошечек бы Вам корзину дать, да тяжеловато будет, не донесете всего, — размышляла соседка, — а может быть возьмете?
Да что вы с картошкой лезете — гремел председатель — нашли чего предлагать. Тут вот молока, покуда поставить, а они картошку... Это после больницы-то.. Головы...
— А вот блинков картофельных можно — предлагала тётя Луша — в дороге хотя поедите, а то когда теперь доберёшься... Не мирное время...
Мой спутник по грибам предлагал даже свои услуги донести до Рыбина ведро с соленымигрибами.
— Зачем же нести, когда военный грузовик пойдет сегодня — возражала Демина Марья — Лейтенант-то у меня на постое. Только сказать — за милую душу довезет.
— Вот и предупреди его скорей — сказал председатель.
От дома до станции ехать на военном грузовике — этакой удачи мне просто не верилось. Почти бегом сбегал к стоянке грузовика. А вдруг уже уехали? Нет. И шофер и лейтенат оказались весьма понимающими «москвичей». Через некоторое время мои грибы и колхозное молоко заняли место около шинелей и плащпалаток.
Приезжал, как мне казалось, в пустой дом — уезжаю, сопровождаемый теплотой стольких близких людей! Взмахи рук, возласы...
— Приезжайте! Подольше погостить приезжайте!
— Пишите нам, как доедете?
— Может быть взяли бы еще молочка или картошечек?
— Вот огурчика — в дороге погрызть.
— Не забывайте нас!..
— Привет Москве!
Тяжёлая машина, переехав речку помчалась по широкому лугу, к горе, где надо было забрать тёс. Я не спускал глаз с остатков села, с церкви, с домика и многовекового вяза. Все это уплывало и уменьшалось словно в перевёрнутом бинокле.
В горе забрали свежий, клейкий от смолы пахучий тёс. Попетляв после этого среди бывших хуторов по проселочным дорогам, грузовик вырвался на лоснящуюся ленту шоссе и птицей понёсся к Малоярославцу мимо мощных репейников исчезнувшего Рыбина.
Свежий, покрытый словно мёдом — прозрачной смолой тес напиленный из мосаловского леса лежал подо мною очень неспокойно. Тесины полегче, пробовали перевернуться, отодвинуться от кабины и съехать совсем с грузовика.
И чем быстрее летела машина, тем более весь тёс отъезжал назад, словно задавшись целью вернуться в свою родную стихию, в мосаловскую гору к родным пням. Многие тесины мне приходилось подтягивать обратно, что бы они не спрыгнули совсем.
Как скоро оказались в Малоярославце. Наложивши шоферу в походный котелок соленых грибов, я тихо отправился по Успенской улице разыскивать свою любимейшую учительницу Надежду Ивановну.
Вот и домик, перед городским клубом, в котором я в утренние лета второступенчества играл впервые на сцене учителя.
Цел домик, но цела ли... Цела ли та, кто заставила меня полюбить эту роль учителя и вот уже пятнадцатый год «играть» её на жизненной сцене.
— Скажите пожалуйста, — обратился я к низенькому старичку, — не здесь ли проживает Н.И.Корсак, бывшая учительница.
— Вот те на... Хватились... Проживает... Уже второй год как на кладбище проживает.
Опустив обнажённую голову я хотел удалиться, почувствовав в сердце еще один угасший огонек.
— Кто тут спрашивал Надежду Ивановну — послышался дрожащий женский голос и из соседней двери вышла седая женщина, причёской и обликом сильно напоминавшая мне ту, которую безуспешно искал. Вместо ответа я невольно спросил сам:
— Вы сестра Надежды Ивановны?
— Да! С кем имею...
— Я Гудков... Гудков... её ученик...
— Гудков... Это... погодите тот Гудков. А-а-а! Гудков Илюша. Зайдите. Зайдите пожалуйста... Она столько всегда говорила о Вас... Так вспоминала... Боже! Как же Вы изменились... Как бы обрадовалась Надя... сестра... Прошу Вас сюда... — и она закрыла глаза руками.
Мы в молчании прошли в комнату, опустились на стулья и долго сидели безмолвно, переживая общую боль утраты.
Мы, только узнавшие друг-друга были как-то близки общей утерей дорогого нам существа.
— Вот... посмотрите сюда, — тихо начала Лизавета Ивановна, указывая на стол где рядом с картиной "Материнская любовь" стояла какая-то фотография. — Это вот. Ваша фотокарточка, снимок вашего выпуска 1925 года. Надежда Ивановна всё время до самой смерти держала его на столе... А как радовалась она Вашему письму перед войной...
— Разрешите посмотреть на снимок.
— Ах пожалуйста! Я Вам, если пожелаете, могу подарить его от имени Нади... вашей учительницы.
— Я Вам буду бесконечно благодарен, но... может быть у Вас не останется фотоснимка Вашей сестры.
— Пожалуйста возьмите. У меня есть... Да и те то кому хранить; вновь задрожавшим голосом сказала она, — мне одной без сестры, без такой сестры осталось уж...
Как мог я попробовал утешить её и, чтобы прервать молчание, спросил, как жила Н.И. в последние годы.
И начался рассказ о той, которая смотрела на меня со снимка, сидя рядом со мной у школы, в городском саду, в день выпуска, лучший для меня день 16-го июня 1925 года.
— Когда немцы заняли наш город — Надежда Ивановна очень сильно переживала, волновалась, но всегда возбуждённо говорила: «Нет, нет это не надолго. Русские победят! Русские не могут не победить!» — и эта надежда жила в ней уже ослабшей, больной до последнего дня. И всего несколько дней не дожила до того, во что так верила. Немцы готовились встречать новый год, украшали уже елки, а она умирала у меня на руках, тихо, словно засыпала. Немцы бежали из города, а её мы собирались хоронить. Нас пугали, что кладбище заминировано... И знаете где схоронили... рядом с архитектором, который строил школу по ее проекту... Она не только все свои средства, но и всю жизнь отдавала школе, а немцы, отступая, взорвали её.
Много незабываемого слушал я в этот вечер о незабываемой наставнице. За окном уже начинало синеть, когда решил я пройтись по городу в тайной надежде увидеть или хотя бы узнать ещё обо одном близком человеке второступенческих дней моих: об учителе рисования Н.И.Потемкине.
Как хорошо пройтись по тихому городу в тёплый летний вечер после дождя и грозы... Как же хорошо вновь увидеть те улицы, по которым ходил с учебниками 1-8 и 9-го класса.
Всё здесь мило, дорого, знаменательно; начиная с полусгнившего забора вокруг городского сада, на белых стволах берёз которого и сейчас еще хранятся инициалы «белой девушки» — до кирпичных «врат обители святой» с «язвами Отечественной войны 1812 года». К этим «язвам» прибавились новые «зияющие» бреши во время новогоднего изгнания немцев из дважды исторического городка в 1942 г.
На одной из особенно памятных улочек, украшенных грушевыми деревями я узнал, что в Доме Культуры идет конференция учителей...
Словно попутным ветром понесло меня к месту заветной мысли, тайной надежды, уже раз только что обманувшей.
Конференция уже закончилась, но в соседней с опустевшим залом комнате украшенной экспонатами выставочных овощей столпилась группа учащихся, видимо старшеклассников.
Привычно подошол к ним, привычно заглянул в круг их и тут уже издал возглас совершенно далекий от учительского, привычного.
В кругу ребят был мой учитель...
— Николай Иванович — только и мог сказать я после первого восклицания.
— Гу-гу-удк... Илюшка — дьявол!! — гаркнул он вскакивая из-за стола, — Вот-вот это да!! Да ты откуда свалился-то!! А? Да ты ли это. Вот так номер... Ч-о-орт возьми!!
И мы тискали друг друга, прижимались щекой к щеке, выкрикивая что-то неразборчивое, несуразное, незабываемое.
— Ну теперь ко мне, ко мне — повторял он, выходя из клуба — Да ты где остановился.
— У Надежды Ив... т.е. у сестры Надежды Ивановны...
— А а-а! Пусть вещи там, а ты в нашу "Виллу триумвирата". Помнишь ли? Андрюшку-то братана? А? Как Вы с ним учились то? Погиб. А каков лётчик-то был...
Тихий, почти загородный домик моего учителя, домик моей малоярославецкой юности огласился громкими воспоминаниями.
Была уже полночь, прошла полночь, а мы, усевшись на диване среди подушек, лишних в эту ночь, среди книг и фотографий, возбуждённо, прерывая друг друга листали страницы, которые только нам были интересны понятны и дороги.
Материал подготовил Андрей Бородулин
Другие части этой истории читайте здесь.
Посмотрите также другие материалы об Илье Гудкове:
"На моем письменной столе... целая аптека различных лекарств". Из дневника учителя Ильи Гудкова
#военное лето ильи гудкова