"Моя мама всегда говорила: "Господь не всех сделал равными. Иначе, он бы всем раздал ортопедическую обувь". (Форрест Гамп)
За окном осень, и память вновь и вновь возвращает меня в осеннюю Москву уже довольно далеких двухтысячных. Я повторяю этот рассказ каждую осень для моих новых подписчиков и друзей. Для того, чтобы самому не забывать.. Это случилось в Москве... Это же могло случиться и, я к сожалению уверен, случалось не раз, и в Киеве, и в Ташкенте, и в Алма-Ате, и ещё во многих разных местах этой планеты. Ах, и осень выдалась в Москве! Ни холодно, ни жарко. Смог и закат над городом, да Спасская башня на их фоне создают картину красоты сказочной. На Чистопрудном бульваре собиралась молодежь. Курили, выпивали из-под тишка, тусили, в общем... Мы вышли из кафе на Чистых прудах. Я провожал своего знакомого Андрея до станции метро. Мы шли по бульвару, продолжая начатый за ужином разговор, и вдруг... Что это?! Это была гитара. Точнее - виртуозная игра на ней. Что за виртуоз на Чистопрудном? Мы, не сговариваясь, ускорили шаг и пошли на звуки музыки, а через метров десять увидели музыканта. Это был мальчик лет восьми. По крайней мере, он так выглядел. Худенький, плохо и не по погоде одетый в застиранную, видавшую виды, клетчатую фланелевую рубашку конца 80-х годов, явно, большую, явно, со взрослого плеча, и старенькие потертые джинсы. Мальчик сидел на обшарпанной тумбе, которая представляла собой колонку усилителя, к которому был подсоединен шнур от звукоснимателя с не менее обшарпанной акустической гитары. Маленький музыкант играл так, что мы просто застыли на месте. Вокруг него толпились люди. Перед ним, прямо на земле, лежала кепка, которая довольно быстро наполнялась монетками и мелкими купюрами. Мой приятель, профессиональный музыкант с идеальным слухом, закончивший питерскую консерваторию, был просто изумлен. После минутного шока, он тихо, словно боясь помешать парню, почти прошептал: «Он – самородок». В этот момент, мальчишка, закончив очередную композицию, решил поправить кепку на земле. Для этого ему пришлось встать и пройти пару шагов. И тогда мы увидели, что мальчик сильно волочит одну ногу. Андрей торопился, но не мог уйти, не взяв координаты юного дарования. Дождавшись, пока мальчик закончит очередную композицию, мы подошли к нему. Мой товарищ ещё не знал, что может из этого выйти, но был уверен, что маленький самородок должен учиться и, возможно, сделать карьеру профессионального музыканта. - Как тебя зовут, парень? – спросил Андрей. Музыкант посмотрел на него, как будто, испугано, потом, после секундной паузы, словно вспоминал, как его зовут, ответил – Михаил. Сказал он это как-то странно. Простое слово «Михаил» он произнес так, как произносят дети, которые только учатся говорить – «Михаий». - Во как! Михаил! А я – Андрей. Скажи, Михаил, где твои родители? Я хочу с ними познакомиться. При слове «родители» мальчик опять испуганно посмотрел на нас и ничего не ответил. В этот момент из толпы вышел здоровенный детина, лет сорока-сорока пяти. От него пахло перегаром. Он был неопрятно одет в помятые грязные брюки и старую болоньевую куртку. - Чо надо? Я его отец. - Я бы хотел поговорить. Ваш сын где-нибудь учится музыки? - Мать его учила. Потом, сам с утра до вечера брынчит. Умерла жена три года назад. - Давайте обменяемся телефонами. Я бы хотел показать вашего парня специалистам в консерватории. Ему надо учиться… - Не надо. Тупой он, больной. Не сможет он учиться. Дома пусть. Я ему нашёл, вон, ноты. Там много всего… С этими словами отец сгреб кепку с деньгами, дал подзатыльник сыну, рявкнув, чтобы тот поторапливался собираться и шёл за ним. Мальчик подхватил гитару и колонку-стул и заковылял за отцом, сильно волоча ногу, в сторону продуктовой палатки. На душе остался гнусный осадок. Судя по походке и нестройной речи, мальчик был, действительно болен. А отец, видать, сильно пьёт. Но, что нам было делать? Бежать за ними? Вырывать мальчишку из рук злостного пьяницы и тащить в музыкальную школу? Звонить в милицию? Увы, мы не сделали ничего этого, а просто пошли в сторону станции метро. Мы шли, молча, но, уже перед тем как спуститься в подземку Андрей вдруг сказал, больше даже себе, чем мне: «Я все равно с ним поговорю. Узнаю всё и постараюсь что-нибудь сделать». На том и расстались. Я улетел домой, Андрей уехал в Тулу в командировку. Андрей остался верен своему слову. Он и, правда, поговорил с людьми из музыкальной школы и консерватории, опять и не раз подходил на Чистых прудах к Мише, познакомился с его отцом, пытался убедить его в том, что нужно развивать талант сына. Но тот был непреклонен - Мишка должен зарабатывать, а не «тратить время на всякую ерунду». Более того, мужчина был агрессивен.
Андрей обращался в милицию и социальную службу – никаких результатов, никому не было дела. В общем, вся эта борьба за маленького музыканта шла около 2-х месяцев, а потом… … потом маленький виртуоз пропал с Чистых прудов. Просто, как в воду канул. Ни адреса, ни фамилии, ни телефона -ничего о нём так и не стало известно. Ну, пропал, так пропал. И прожили мы так более полугода. Мало ли их, несчастных детей на планете? Мало ли среди них талантливых и, даже, виртуозных? Нас закрутили свои заботы, дела, переживания и пр. И, вероятно, забыли бы мы о маленьком музыканте Мишке, не окажись мы с Андреем через полгода в том же кафе на Чистопрудном бульваре. Сидим весенним вечером, разговариваем. Рано ещё, часов шесть. В кафе кроме нас почти никого нет. Персонал скучает. И тут подходит к нашему столику мальчик лет восьми. По крайней мере, он так выглядел. Подходит и, молча, протягивает нам несколько дешёвых пластмассовых ручек и картонку. А на ней надпись – «Помогите! Купите ручку!» Обычно, такие торговцы приравниваются охраной к попрошайкам и не допускаются в заведения общепита. Но этого мальчика охрана, почему-то, впустила. Я поднимаю глаза, чтобы посмотреть на владельца ручек и картонки и замираю – Перед нами стоит тот самый Миша-музыкант. В той же фланелевой рубашке, в тех же джинсах. Мы опешили от неожиданности: - Мишка? Ты? Мишка молчал и также удивленно смотрел на нас. Точнее, на Андрея, поскольку меня он видел ранее только однажды, а Андрей ещё пытался несколько раз наладить контакт с его отцом. - Дяди, купите йючку (ручку), - совсем по-детски, не выговаривая «р», обратился он к нам и опять протянул горсть ручек. - Миша, - Андрей вытащил пятьсот рублей, - На тебе. Не надо ручек. Ты почему больше не играешь, Мишка? Ты куда пропал? Мишка помолчал несколько секунд, неотрывно глядя на нас, как будто не мог понять вопрос Андрея. В его больших не по-детски печальных глазах заблестели слезы. - Я не могу бойсе игиять (больше играть), - ответил он и протянул нам вторую руку. Два пальчика на детской руке были словно вывернуты! - Что случилось?! Миша! Это он? - Андрей просто задохнулся от возмущения, - Это отец?! Мишка испуганно одёрнул искалеченную руку: - Нет, не папа. Папа хойёший (хороший). Нам бойсе нейзя там игиять (больше нельзя там играть). С этими словами он развернулся пошел к выходу так быстро, как позволяла ему волочащаяся нога. Андрей вскочил и побежал за ним. Догнал его в дверях. - Миша, ну что ты? Мишка тихо плакал, низко опустив голову. - Ну что ты, Миша? Пойдем к нам. – Андрей, взяв ребенка за плечи, подвел его к столу. Мишка сел, взял здоровой рукой поданную ему салфетку. - Давай, поешь, - Андрей подтолкнул Мишке меню c картинками – Ты что будешь кушать? Мишка, всхлипывая, не смотря в меню, робко спросил: - Кайтошку фьи (картошку «фри»), можно? - Можно, конечно… - Спасибо, мне мама покупайя (покупала), я помню, вкусно… Андрей подозвал официанта, заказал картошку «фри» и кучу всего, в том числе, сладости. Мы сидели и смотрели, как Мишка, сначала стесняясь, а потом уже смело и жадно кушал то, что ему принесли. После того, как мальчик немного насытился, его жадность к еде поутихла. Он уже ел спокойно, более тщательно пережёвывая кусочки, и не хватал всё подряд (курицу вместе с пирожным), как в начале трапезы, а сосредоточился на картошке фри. Но, несмотря на сниженный темп, мальчик продолжал есть неуклюже – одной здоровой рукой, только иногда слегка помогая скрюченными пальцами больной кисти. Мы молча наблюдали, как худенький Мишка поглощал то, что было на столе, и я поймал себя на мысли, что мне уже под сорок, а я никогда в жизни не испытывал настоящего чувства голода, как этот восьмилетний ребенок. Наконец, мальчик закончил есть, допил остатки персикового сока из большого стакана и сложил перед собой руки на стол, словно сидел за школьной партой в ожидании звонка с урока. Возникла абсолютно ЛОВКАЯ молчаливая пауза. Ловкая, потому что всем стало на минуточку слишком хорошо, чтобы говорить. Мишка вообще не был разговорчив, а мы с Андреем еще находились в состоянии лёгкого опьянения от инстинктивного чувства умиления отцов, созерцающих накормленного ими досыта ребенка. Потом Андрей пошёл с Мишкой к нему домой, чтобы ещё раз поговорить с его отцом и выяснить, что случилось с Мишкиной рукой. Чуть позже, вечером Андрей позвонил мне в гостиницу и рассказал, что было. Удивительно, но отца Мишки он застал трезвым. Тот был даже рад, видеть моего приятеля. Оказалось, что Мишка пропал с Чистых прудов, потому что на них, как выразился его отец, «наехали». Избили, сломали нехитрую аппаратуру и выгнали. Мишке изуродовали руку. И вот сейчас они с отцом перебиваются тем, что Мишка торгует ручками и брелоками. Андрей определил Мишку в хирургию Бурденко. Руку ему исправили. Оказалось – перелом неправильно сросся. Потом прошло еще полгода. Все это время Андрей помогал Мишиному отцу деньгами, чтобы мальчик больше не продавал ручки. Денег было не много, но все же... Кроме того, Андрей купил Мишке хорошую гитару. Мишка опять начал играть. Андрей возобновил переговоры о его прослушивании в филармонии. Осталось дождаться, когда Мишка опять придет в форму. И все было хорошо, но… Андрей уехал в очередную командировку, а Мишка... Мишка подхватил воспаление лёгких. Врачи тщетно боролись за его жизнь, но… ведь у богов очень своеобразное чувство юмора в отношение наших планов. Маленького музыканта не стало промозглой московской осенью. Его отец работает грузчиком в одном из столичных гастрономов и больше не пьет…