Евдошиха сидела на своей кровати в комнате, в широкое светлое окно лился яркий солнечный свет, он слепил ей глаза, но она этого не замечала, ее думы были далеки от этого суетного мира. Старушка вспоминала всю свою долгую жизнь, свою единственную дочь, которую вырастили чужие люди, своего своенравного и дерзкого мужа. Ее мысли прервала соседка по комнате, с которой они коротали длинные однообразные дни в доме для престарелых.
- Глаша, я тут тебе принесла газетку местную. Там на последней странице есть поздравление с юбилеем моему сыну. Шестьдесят исполнилось родимому.
Шура стала кончиком платка вытирать прослезившиеся глаза.
- Ты же знаешь, что я сама сюда попросилась… Не хочу быть им обузой… Хотя порой мне так хочется их всех увидеть… Детей своих… Но они шибко заняты, работают… Сначала детей поднимали, вот тепереча внукам помогают… Ты-то одинокая, тебя сюда государство определило.
Евдошиха молча смотрела на Шуру, которая гладила иссохшей с узловатыми пальцами рукой фотографию сына в газете.
- Да, что ты, Шура, знаешь-то обо мне! Была у меня дочь, остались внуки… но не знаю я их, не знаю!
- То есть как так? Мы с тобой уж года два в одной комнате живем, и ты ни разу не говорила мне о своей дочери.
После недолгого молчания старушка начала свой рассказ.
- Мне шестнадцать было, когда к нам приехал комсомольский вожак с райцентра. Высокий, волос курчавый, глаза пронзительные, а как он говорил складно! Нас молодых в комсомол звал, вы, говорит, будущее нашей страны! Влюбилась я в него сильно. Стали тайком встречаться за околицей. А потом он уехал, пообещав на прощанье приехать за мной.
Евдошиха замолчала, глаза ее затуманились, на лице появилась слабая улыбка.
- И что дальше-то? Приехал он?
- Нет. Не приехал… А я ребеночка уже ждала…Через полгода наш председатель как-то сказал, что его в лагеря отправили, мол, он оказался японским шпионом. Ох, как я тогда сильно испугалась, ведь очень много людей в те времена забирали и ни кто не возвращался обратно. Весной родила дочку Варвару… Родители отдали ее одной бездетной семье…А я вскоре уехала в город. Сначала работала уборщицей, потом продавцом в продуктовой лавке. Вышла замуж, но родить так больше и не смогла. Дочку-то тяжело рожала, видимо, что-то там нарушила… Мужу ничего не рассказывала, боялась, что он меня осудит и бросит. Варварушку видела редко, издалека. Она сильно была похожа на своего отца, да и не хотела тревожить ее. Как-то зашла она в наш магазин, это было уже в пятидесятых годах, и я ей сказала: «Доченька, что тебе показать?» Варя взглянула на меня своими глазищами и ответила, мол, она все знает, кто я такая и что у нее есть родная мама, а я никто. Она так меня и не простила, а я больше не стала искать с ней встречи. Слышала, что она вышла замуж, была счастлива с мужем, родила двух сыновей и дочку…
- А почему была?
- Умерла она, рак у нее был, будь он неладен!
Евдошиха тихо заплакала.
- Глаша, а если отыскать твоих внуков? Может они поймут тебя! Ведь совсем молоденькой была! Не ты же, а родители твои ее отдали!
- Зачем? Потом будут Варварушку винить, что молчала! Лучше уж пусть ничего не знают! У меня есть накопления, дом в городе, я внукам все завещала. В завещании указала, что я им двоюродная бабушка. Так лучше будет для всех.
В это время в комнату заглянула молоденькая медсестра:
- Бабулечки, пошли ужинать! А что это вы такие хмурые сидите? Посмотрите, какая красота на улице! А вы печалитесь!
- И то правда! Шура, а не пойти ли нам к старичкам на чарльстон!
Старушки засмеялись и не спеша, опираясь на палочки, двинулись в сторону столовой, откуда доносилась веселая мелодия включенного радио.