... Помню, впервые прочитал роман Сергея Алексеева «Крамола» и ходил по городу просто ошарашенный – так это было необычно, интересно, здорово. И не верилось, что это писатель живёт рядом, в моём городе, что я могу познакомиться с ним… Первое знакомство случилось, видимо, в 1993-м, вскоре после «октябрьских событий» в Москве, на областном семинаре молодых авторов… Я тогда не знал, что Алексеев только что оттуда, из Белого дома, ставшего чёрным, и приехал. Да и Белов был там же…
А это интервью случилось уже в начале 2000-х… Уже я кое-что знал о нём, многое прочитал… Я публиковал это интервью в разных в разных изданиях. Но в сокращении, убирал некоторые резкие моменты. Здесь даю полностью, почти дословную запись… Со многим в словах Сергея Алексеева я согласен, многое для меня не приемлемо. Но у него, как сам он сказал – свой путь. И я этот путь уважаю.
- Сергей Трофимович, случаев, когда мальчик из глухой деревни становился видным военачальником, политическим деятелем или писателем в русской истории множество, и всё-таки, расскажите, пожалуйста, как вы, мальчик из сибирской деревни, стали писателем.
- Совершенно случайно. Для меня писатель был, как некий небожитель. Семья у нас была большая – четверо взрослых и пятеро детей. Вятские переселенцы. Говорили у нас в деревне на вятском диалекте, и в школе нас даже учили правильно говорить, например букву «ц» убирать. Но, видимо, на меня и повлияла вот та языковая среда. Как в детстве человек напитывается языком, вот то и будет потом на всю жизнь. Но эта языковая среда, наверное, была бы не востребована никогда, потому что все так жили и так говорили. Я потом уже, когда начал писать, вспомнил, как это было здорово, эти слова, этот диалект. Но это тоже всё могло бы ничего не значить… Видимо, к какому-то моменту накопился определённый багаж. В армии я много читал, там была очень хорошая библиотека.
- А где вы служили?
- Я в Москве служил. И я всё перечитал там, запирался в каптёрке и читал. Но каким-то толчком к попыткам осмыслить мир, в котором я живу, послужил Маркес, которого я там прочитал, причём это книга «Сто лет одиночества». Я читал и сначала ничего не понимал, какая-то Колумбия, но как вот он здорово всё это показал, тот мир незнакомый, пугающий и при этом очень узнаваемый мир. И вот после прочтения этой книги, я начал думать о мире, почему в стране именно так происходит, в семье… А потом после армии я закончил техникум, поработал на Таймыре. Когда вернулся с Таймыра в Томск, а я уже был коммунистом, пошёл вставать на партучёт, а мне и говорят, пойдёшь работать в милицию, в уголовный розыск, дадим квартиру. Я подумал – здорово, интересно, пошёл. Я там больше двух лет отработал. Сначала всё было очень интересно – засады, захваты, но вся эта романтика быстро стала заканчиваться. Я учился заочно на геолого-географическом факультете в университете, а мне говорят, давай, поступай на юридический, и я бросил географию и поступил на юридический. И на втором курсе юридического (я заочно учился), в семьдесят шестом году готовился к экзамену по «Истории государства и права», зимняя сессия была… А на работе отпуск не давали – то одно, то другое. День на работе, ночью надо подчитать что-нибудь, экзамен скоро… Сидел, читал, отупел уже совершенно, ничего не понимаю. И начал что-то вспоминать – детство, юность. И вдруг мне пришла сумасшедшая идея – сесть и написать. И я сел и написал. Писал до шести утра, а мне к восьми на работу. Лёг поспать. Просыпаюсь – исписанные листы на столе. Думаю – кто увидит, скажут, что с ума сошёл, я тут же изорвал всё и выбросил. А у меня была комнатка из кладовки переделанная – стол, кровать, электроплитка. Я потому и выбросил – негде спрятать… Решил – нет, больше ничего писать не буду, это какая-то заумь. Год не писал. Хотя в мыслях уже опять что-то крутилось, уже жалел, что порвал то, что было написано. И написал новый рассказ спустя год почти. И пошло – я за учебник, а меня тянет писать. Сессию очередную не сдал, из университета пришло письмо на работу. А я всё бросил и давай писать. Решил увольняться из милиции, а тогда уволиться было невозможно. Единственный способ, и мне его предлагали, выпей стакан, приди к начальнику и дай ему по морде – уволят. Ну, я на такие экстремальные действия не пошёл. Я написал рапорт и перестал выходить на работу. Спрятался, уехал к другу в деревню и сижу, пишу. Месяц пишу, а меня не увольняют, и даже зарплату платят. И в это время я написал фельетон и передал в областную газету, его опубликовали. Написал второй фельетон, его пять опубликовали. И говорят, так ты иди к нам работать. Я говорю – из милиции не могу уволиться. Ничего, говорят, это мы всё решим. И решили буквально в три дня. И я пошёл в газету. Проработал там года два, в восьмидесятом я уже уволился.
- А первый роман, «Слово», в каком году появился?
- В восемьдесят втором я его написал, в восемьдесят третьем он вышел книгой. Я сначала повести, рассказы писал. А с первым романом долго мучился. Сначала повесть написал, потом вижу – этого не хватает, там надо раскрутить, и получился роман. И больше я рассказов не писал. Роман, мне кажется, это форма, где можно наиболее полно выразить своё мироощущение, и героев каких-то нарисовать и вообще поговорить о жизни…
- Можно поспорить. Чехов романов не писал.
- Ну, видимо, у меня романное мышление. Малая форма, как у Чехова или у Бунина, например, тоже не всем даётся. Я не рассказчик.
- Я первым из ваших романов прочитал «Крамолу», кажется году в девяносто первом, и был восхищён им. Потом «Слово», который мне тоже понравился, а затем «Рой», который мне показался слабее первых…
- «Рой» более автобиографичный.
- Не секрет, что вы на сегодняшний день один из наиболее коммерчески успешных писателей в России. Но мне кажется, что все ваши последние романы, вся серия «Валькирии», может быть, кроме первого романа, это чисто коммерческая литература. Коммерческая в ущерб художественности, преобладает приключенческое, фэнтезийное начало…
- Дело в том, что я это делаю умышленно. По этому поводу у меня есть целая теория… Я даже как-то призывал наших писателей искать новые формы подачи того же материала. Мы виноваты в том, что мы упустили своего читателя. Вину эту никто с нас не снимет, если мы её не смоем некими новыми формами, которые будут опять востребованы этими же читателями. Все эти приключения, авантюрные штуки, сделаны умышленно… Мы упустили читателя, и он начал читать всякую макулатуру, детективы, любовные романы, смотреть сериалы, он уже не может воспринимать серьёзную литературу… Литература шестидесятых-восьмидесятых годов ушла в прошлое. И поскольку мы упустили читателя, мы должны его возвращать назад. Тот прекрасный мощный пласт советской литературы не работает сейчас, нужно дать читателю сладкую облатку, горькую пилюлю сделать сладкой. Я нашёл форму, и читатель будет читать всё, что я ему дам, и он воспримет все мысли, которые я туда заложил. Я считаю, что русская литература самого конца двадцатого века, начала двадцать первого века – она другая уже, другая. Конечно, мы учились и начали понимать мир по советской литературе, но, что же теперь – процесс остановился? Нет. Во всём мире умирает литература. Умерли литературы Германии, Франции… Наша, русская, слава Богу, не умерла, она меняется просто. Европейской и американской литературе сейчас нечем похвастаться, у них нет таких авторов, каким был, например, Маркес. Я вижу, что литературный процесс очень сильно трансформировался, и если мы в эту трансформацию не войдём, значит, мы выпадем из процесса. И, естественно, что такая, новая литература должна быть и будет коммерческой. Ведь издатели-то тоже на сладкую облатку клюют. Сейчас принеси им обычный в старой традиции роман, они скажут – нет, мы это не продадим… Хотя издатели сегодня тоже изменились. Дело в том, что период ухода читателя из лона классической русской литературы – временный, пройдёт еще лет десять-пятнадцать и читатель вернётся к серьёзной литературе, это будет возврат к поэзии, сейчас поэзии как бы и не существует. Мы переживаем слом, в том числе и духовный, как, например, существуют литосферные плиты, и есть глубинные разломы, вот сейчас, и не только у нас – во всём мире – глубинный разлом. Многие ценности изменились, вообще, мозги нашего народа, нашей нации изменились. Мы поддались Западу, американцам, в том числе и писатели, и это наша вина. Но этот процесс нельзя упускать, нужно искать способы. Существует западная модель, и нам упорно её навязывают… Если мы будем впрямую с ней бороться, мы никогда не победим, над нами будут смеяться. Но есть простой способ – я, как старый работник уголовного розыска, говорю: нужно войти в эту среду и разлагать её изнутри, предлагать свои ценности и свои нормы, но не прямолинейно, искать образ, который будет понятен современному читателю. Надо забыть писать статьи, что, мол, вот они такие гады. Мы уже пятнадцать лет такие статьи пишем, а воз и ныне там. Методы влияния, методы управления народами совершенно иные. В пятидесятых годах в Европе, например, были две системы – социалистическая и капиталистическая, которые боролись и жили, пользуясь разными способами управления. Сейчас всего одна система, и способов управления у тех, кто управляет народами стало меньше. Основные – боль, страх, секс, деньги… Да, для России это непригодно, да – мы наедимся скоро этого дерьма, русский человек настолько сложен, что для него это слишком примитивно. Где они, эти западные «общечеловеческие ценности», к которым нас пытаются подтянуть? Уже, например, нет такого понятия, как «немецкая поэзия», живописи на Западе нет… В сегодняшней обстановке нам всем, помня о главном, нужно менять способы влияния на сознание хотя бы своего народа. Да надо, чтобы и Европа на нас смотрела и читала, иначе мы опять будем изолированы. Задача России, вообще-то, вернуть человека в тот мир, который существовал, например, в девятнадцатом веке. В том числе и Европу туда возвращать надо, это всё-таки наши братья, мы живём всю историю бок о бок. Они ведь ведут себя просто, как подростки расхулиганившиеся и скоро исчезнут попросту... Поэтому, я считаю пустыми, все эти разговоры о том, что, мол это коммерческая литература, развлекательная… Нет, нужно говорить о глобальных вещах. Вот я и нашёл способ, как можно говорить обо всём этом. Всё-таки огромные тиражи выходят, и мои мысли попадают к читателю… Это один способ, я не говорю, что он для всех. Каждый из нас должен искать свой способ… Да, многим я не угоден, церковь на меня обижается, обижаются мои бывшие учителя… Но – это мой путь. Мы отжили двадцатый век, надо идти дальше, дети растут, надо им что-то вкладывать. Вот поэтому в моих книгах этот флёр детективный, приключенческий…
- Последнее из написанного вами, что мне действительно понравилось – «Кольцо принцессы». Читал и думал – только бы не писал продолжение. Хотя ясно, что продолжение будет написано…
- Нет, не будет.
- Там есть какая-то сказка, настоящая, не объяснённая, детская мечта, белый парус…
- Да, совершенно верно…
-А в «Валькириях», мне кажется, вы сказку опускаете до какого-то материального уровня, приземляете, объясняете…Как, например, в Великом Устюге «родину Деда Мороза» сделали, и дети в него теперь уже никогда не поверят…
- Да…. В «Валькириях» у меня другая задача стояла. «Сокровища валькирий» писались в 1992-м – 95-м годах, когда всё рухнуло. Люди оказались растерянными, без духовных ориентиров, не знали куда идти, что делать… Что происходит, когда рушатся вот такие империи? – обломками заваливает всех. И мне нужно было, во что бы то ни стало, поддержать дух, сказать, что не всё еще потеряно, всё ещё есть, есть нечто необъяснимое, не надо отчаиваться. Вот это был первоначальный замысел «Сокровищ Валькирии»… Дело в том, что наш народ семьдесят лет, даже больше, начиная с начала 20-го века, ходит в потёмках атеизма. Держаться не за что. Вот слоны ходят держась друг другу за хвост – эти слоны разбрелись, и даже хвоста нет, за который можно держаться… Почти сто лет мы в смуте. Официальная власть начала возвращать к христианским ориентирам. Но если это делает власть, значит, для чего-то этой ей нужно, это ещё один из способов управления. По-моему, если уж возвращаться к каким-то истокам, то к более древним. Я знаю, что «Веста» на самом деле существует, я видел даже восковой слепок с одного из пергаментов. И увидев его, я понял, что ничего не потеряно, нужно только пережить вот этот период отчаяния. Я совершенно уверен, что в ближайшие годы, до 2030 года, будет сделано несколько таких сумасшедших открытий, что вообще представление о мире перевернётся. То есть, это всё никуда не исчезло, это всё существует. То, чем я занимаюсь, официальной власти очень не нравится, поэтому меня нет на телевидении, нигде. Миллионные тиражи, а меня как будто нет. Это говорит о многом. Хотя в последнее время появляются очень интересные молодые люди, которые всё читают, которые достаточно состоятельны, какая-то новая волна исконного глубинного патриотизма, причем не просто на том уровне, когда кричат какие-то лозунги. Они иначе любят Россию, иначе о ней говорят, они готовы всё положить за неё, но они воспитаны уже на других ценностях. Они, казалось бы, и читать-то не должны, но достигнув высот, они как бы возвращаются к азам. Такие люди есть в нынешнем правительстве. Я общаюсь с ними. Им интересно то, что я делаю. Меня радует, что появляется вот этот новый слой людей. Но они нигде о себе не кричат. Их нигде не видно, но они делают своё дело…
- Да, хорошо, если такие люди появляются в правительстве. Мой следующий вопрос, вы уже немного затронули эту тему, об отношении к христианству, язычеству и к такому явлению в нашем обществе, как "неоязычество"…
- Неоязычество к тем древним верованиям никакого отношения не имеет. Эти люди мне надоели уже, они всё время лезут ко мне, бумаги присылают – почтовый ящик забит…
- Может быть, вы своим творчеством даёте им повод для этого?
- Нет, они хотят, чтобы я разделил их убеждения. Я недавно ездил в Екатеринбург, там был мой вечер, полный зал народа, хорошо принимают… Среди этих неоязычников много чёкнутых людей, много обиженных, несостояшихся. Само их движение мне понятно – это какая-то дикая смесь из христианства, древнего дохристианского православия, из буддизма, кришнаитства и т. д. У них нет мировозрения. Допустим, в христианстве всё понятно, христианство расписано мировозренчески от начала до конца. Древние славяно-арийские верования: вот этот круг, этот календарь, тот который прошёл огромный путь развития пятнадцати-двадцати тысячелетний цикл, где было всё расписано, где человек (кстати, вот это в христианство перешло) жил в обрядовой среде, это один из способов познания Бога. Христианство ведь это молодая религия, оно взяло в себя и митраизм и множество изысканий философов древнего Рима. Христианство – это чистый митраизм. Когда начинаешь смотреть туда-сюда даже молитвы одинаковые. Митраизм это иранская религия, хотя это не религия, можно сказать – это иранский эпос, который был воспринят во время походов древнего Рима элитой как религия для избранных. Американцы – полные идиоты. Они статую Свободы поставили себе, а надели на голову ей венец Митры… Я почему говорю об утрате духовных ориентиров… Вот христианство: храмы строим, украшаем на сумасшедшие деньги, а оно всё равно в упадке…
- Это же от нас зависит – упадок или не упадок…
- Конечно. Но за семьдесят лет атеистического воспитания исчезло религиозное мироощущение. Мы хотим верить, пытаемся ходить в храм, но если нет религиозного мироощущения, ничего не получится.
- Я не согласен с этим. Это мироощущение в нашем народе есть.
- Нет.
- Душа ведь христианка…
- Душа, да… Но что такое мироощущение – это, например, – вот семнадцатый век, никонианский раскол… Вот что такое мироощущение религиозное – это когда страна расколота, богатейшие люди уходят в раскол, сжигают сами себя. Разве мы можем сегодня достигнуть такого уровня? Вот тогда было христианское мироощущение. Нам сейчас как кажется? – крестился, походил в церковь и я уже христианин. Нет. Боярыня Морозова, самая богатая женщина на Руси в то время, она не могла отказаться от своей веры. После раскола, начиная с Петра, идёт угасание христианского мироощущения в России, потому что появилось вместе с Петром, проникло на Русь, европейское отношение к религии вообще. С этого началась, и уже четыреста лет продолжается вакханалия, которая привела к полному отрицанию религии и революции семнадцатого года… Для того, чтобы сегодня каким-то образом приоткрыть завесу перед будущим хотя бы на десять-пятнадцать лет вперёд, надо хорошо знать законы развития общественных явлений, тогда мы можем моделировать, а не предсказывать. Нам всё время заменяют духовную модель развития экономической. Государство решило вернуть церкви все здания, вернуть ей то место, которое она достойна занимать, но что происходит – я не могу по телевизору смотреть: «Пельмени благолепные. По благословению… и т. д.» Экономика уже даже туда идёт, в духовную сферу. То есть, церковью у нас сейчас управляет государство, поэтому, конечно, она не будет находить должного отзыва в народе. По-моему христианам надо опять уходить в пещеры от всего этого «благолепия»…
- Сергей Трофимович, я слышал такую историю: один чудак, прочитав ваш роман «Волчья хватка», решил испробовать на себе, описанные вами в этом романе «растяжки на правиле». Ну, разумеется, порвал связки. И вопрос мой – об ответственности писателя за своё слово. Связки-то ладно – срастутся. А вы не боитесь, что какой-нибудь духовно не устойчивый человек, прочитав, допустим, «Аз Бога ведаю» «духовный вывих» получит. По-моему, в романе этом очень чётко прослеживается мысль, что христианство подсунуто нам, русским, взамен традиционного язычества, дабы ослабить нас.
- Я лет восемь назад начал заниматься древней Грецией, Римом, чтобы посмотреть, что же там, в колыбели-то, творилось… Подсунуть религию невозможно. Понятно, что крестили огнём и мечом, по-моему из шестнадцати миллионов населения той Руси после крещения осталось девять, примерно в течении ста лет. Но не в этом дело. В то время был полный упадок того, что я называю «дохристианское православие», призванием варягов подтверждалось отсутствие собственной национальной элиты. Но призванием варягов не решались духовные проблемы. А Византия в то время уже была очень развитым, выстроенным христианским государством. Русь имела теснейшие сношения с Византией, военные, политические, торговые. И христианство естественно пришло на Русь, никакого выбора веры на самом деле не было. И сейчас всё повторяется. Ведь менее всего меняется психология людей. Но сегодня нет в мире такой выстроенной духовной системы, каким было христианство тысячу лет назад… Возможно, в такие времена и приходят мессии, как Христос пришёл в Иудею, где был полный развал. Но всегда, когда приходит Мессия, мы его не узнаём.
- Как по-вашему – писатель должен участвовать в политике, заниматься политикой?
- Да. Даже если писатель будет только писать детские стишки, он всё равно будет политиком. Писатель более политик, нежели собственно политики – депутаты и т. д. Я бы бросил всю эту работу, если бы я не чувствовал, что всё это пространство, на которое я работаю, оно отзывается на моё слово. Если твоё слово не слышат с этой стороны, значит, надо с другой стороны заходить. Мы, писатели, всё-таки влияем на душу человека. А официальная политика к душе никакого отношения не имеет. А у писателя, особенно у поэта, самая прямая связь с душой человека. Человек, он всегда, скажем так, двуличен, он всегда состоит из двух частей – это то, что у него в душе, и то, как его воспринимает мир. Ведь не может быть, что человек, как доска – ночью он такой, днём такой, снег идёт – он такой… Нет. Две, три ипостаси в каждом человеке. И, слава Богу, что эта сложность человеческой натуры есть ещё у нас. Вот модель западного образа жизни – человек заключён в некую сеть законов. А Россия не может жить по писаным законам, нет такой традиции. В Европе человек уже стал прямой, как карандаш, в нём уже больше ничего нет. В России совсем другое дело. И сложность нашего человека как раз и говорит о том, что мы не умираем ещё. Да мы стихийны, спонтанны. Ведь что такое подвиг? Кстати только в русском языке слово «подвиг» есть. Даже по истории многих святых, тех которые совершили подвиг – они это делали всегда стихийно Духовный взрыв. В каждом русском человеке, я считаю, законсервирована вот эта сила, состояние аффекта. Способность к духовному подвигу в каждом русском человеке есть (а наши противники не берут это в расчёт), вот эта загадочная русская душа. Сегодня это один человек, а завтра совсем другой, послезавтра – третий…Вот в чём, наверное, смысл бытия-то русского. Мы отдельная цивилизация. И когда мы сами к себе начнём относиться как к отдельной цивилизации, тогда всё у нас начнёт поправляться… Вот сейчас выдумывают какую-то «национальную идею» - смешно…
- Мне кажется, вся русская идея – жить по совести.
- Не только по совести. Русский национальный характер состоит из трёх составляющих: воля, понятие, которое вмещает в себя и свободу, и проявление личностного характера; стремление к справедливости и жизнь по совести.
- И ещё, мне кажется, есть очень важная черта русского характера – терпение.
- Терпение – это волевое качество, это относится к воле. Воля – глобальное понятие. Воля – простор, воля – сила воли, воля – свобода… Триста лет татар терпели, но какая была воля к освобождению! И воплощением этой воли стал Сергий Радонежский – мой любимый святой, он как наконечник копья!.. Я верю в будущее России, ничего ещё не потеряно.