Моя бабушка Елена Горенко родилась в 1923 году. В семье было 12 детей: 9 девочек и трое мальчиков. Когда началась война, все братья ушли на фронт. И все вернулись. Правда, один – без ноги.
У моего дедушки Левы вместо ноги был протез. Не такой, как современные: он был деревянным, с черным резиновым наконечником наподобие копыта, и пристегивался к культе с помощью кожаного чехла и ремней. Наверное, ходить на таком протезе было очень неудобно, но мне тогда было 5 лет и я этого не понимала.
Протез казался мне очень красивым: он превращал моего дедушку в сказочного героя, делал его особенным. Ни у кого из моих знакомых не было деда с протезом, и я этим очень гордилась. И я жалела, что у моей бабушки, которая тоже прошла всю войну, такого красивого протеза не было…
Как-то я ей об этом сказала, но у нее сделались такие глаза, что я сразу поняла, что она совершенно не мечтает о подобном украшении. Она даже не объяснила, почему: только пожелала мне «типун на язык»…
В то время ветераны войны жили в каждой семье. Когда я пошла в школу, нам много рассказывали о Великой Отечественной и велели расспросить своих бабушек-дедушек, участников войны, чтобы они нам рассказали о том, как это было.
Бабушка ушла на фронт добровольцем, когда ей было 18 лет: сразу после школьного выпускного. На войне она была связисткой.
Помню, как я спросила у нее, почему она решила записаться добровольцем: ведь девочек не призывали, могла и не идти. Я ожидала, что она мне скажет какую-нибудь героическую речь.
Но она просто ответила:
- Ну как почему? Все шли и я пошла. Как было не идти? Многие из ее рассказов оказались настоящим разрывом шаблонов.
- Бабушка, а фашисты страшные? Я ожидаю, что она мне расскажет, что у них красные глаза и звериный оскал…
Но она пожимает плечами и говорит:
- Да нет, немцы красивые. Высокие, голубоглазые, со светлыми волосами…Я только пленных видела, в бой нас не пускали…
Их командир берег девчонок-связисток и старался держать их подальше от перестрелок. Оказалось, что на войне даже развлечения были. Это для меня было удивительным.
- Мы все время в брюках ходили. А потом из плащ-палаток понашили себе юбок и ходили в них в деревню на танцы. Идешь в этой юбке из плащевки, а она – шур-шур, шур-шур… Моей бабушки уже нет на свете.
А вот Галина Купянская – одна из тех участниц войны, которые живы по сей день. Она тоже ушла добровольцем на фронт, когда была 18-летней девчонкой. Ее зачислили в батальон наблюдения и связи. Перед отправкой на фронт девушек-новобранцев учили военным премудростям, это был своеобразный курс «молодого бойца».
В числе прочего были тренировки по ползанию по-пластунски.
- Нас собрали на пустыре. Форму нам еще не выдали, и все девочки были в обычных ситцевых платьях. Рассказали, как ползать, и вот по команде мы поползли. По траве, по кочкам, прямо в платьицах. А командир следит: чуть попу подымешь, он уже командует: «Все, Иванова, выходи. Ты убита…», - вспоминает Галина Николаевна те тренировки.
В батальоне Галины Купянской были одни только девушки. Они несли боевое дежурство: наблюдали за небом и оповещали советские войска о приближении вражеских самолетов.
Дежурили и по ночам. Их научили различать фашистские самолеты по звуку: где истребитель, где бомбардировщик…Оказывается, они совершенно по-разному звучат, и не так, как советские самолеты.
Учили с помощью аудио-записей на пластинках. И Галина Николаевна до сих пор помнит, как звучит тот или иной самолет.
- Галина Николаевна, а где вы жили на фронте, в землянках?
- Иногда и в землянках, но редко – это когда в каком-нибудь поле дежурство несли. Но обычно мы охраняли населенные пункты, и нас размещали в каком-нибудь пустующем здании. Например, в бывшей школе.
- А где вы там спали, у вас были кровати?
- Да какие кровати. Наберем соломы, на пол сложим. Одной шинелью солому застелим, а другой накрываемся вместо одеяла. Ложимся все вместе рядком на бочок, как сложенные ложки, одна в затылок другой.
Вот лежишь-лежишь, один бок отлежишь. И кто-нибудь командует: «Девочки, переворачиваемся!» И мы все переворачиваемся на другой бок… - А чем вас кормили? - Нас хорошо кормили, сухой паек давали. Там и хлеб, и консервы… - А как же полевая кухня, солдатская каша?
- Ну когда приезжала полевая кухня, была и солдатская каша… Самое счастливое воспоминание Галины Купянской – о том, как она узнала о конце войны.
Тогда ее батальон был в Румынии, базировался на горочке возле небольшого села. Она несла дежурство, и по рации передали, что война закончилась.
- Я как выскочила, кричу: «Девочки, война закончилась!!!» Так девчонки повыскакивали в чем были: в ночных рубашках, кто в чем. И начали палить в воздух от радости. Все патроны, которые были у нас в обоймах, выпустили. А румыны в селе услышали стрельбу, испугались, подумали, что кто-то напал на нас. Прибегают, спрашивают, что случилось.
Мы им кричим – война закончилась! Так они побежали в село, несут к нам что у них было: лепешки, творог, сыр, овощи… Вместе сели за стол, начали пировать, радоваться…
После таких ночных дежурств Анатолию Флееру утром надо было идти в школу. Иногда засыпал на уроках…А мать после дежурств шла на работу, там вообще не поспишь.
- Но мы все равно ходили дежурить – нас там кормили. Не очень много давали: похлебку, немножко хлеба…Но это все равно помогало.
Еще одним видом общественной деятельности для школьников было ходить по квартирам и проверять, живы ли их обитатели. Анатолий Михайлович рассказывает, что сначала они ходили по двое или трое с другими ребятами: страшновато было. А потом он привык и ходил один.
- Заходишь в квартиру, там человек лежит на кровати. Ты его за плечо потрясешь – если пошевелился, значит, живой. Идешь дальше. А в каких квартирах люди умерли – мы записывали и потом эти сведения передавали. Взрослые приходили выносить тела погибших…
Отопления в блокадном Ленинграде не было, и жители разжигали огонь в печках-буржуйках. На растопку шло все, что придется. - В одной из наших коммунальных квартир мы как-то вскрыли комнату соседа, который уехал в эвакуацию.
А у него там – библиотека огромная, книги на полках под потолок. Так мы эти книги в печке пожгли. Когда сосед вернулся из эвакуации, мы стали перед ним извиняться за это. А он сказал: «Ну сожгли, и Бог с ними, с книгами. Выжили – и хорошо…»
Влада Волошина