Эта война была нашей религией. Мы молились на победу и победителей. Создавали легенды и мифы.
Был такой миф и в нашей семье.
Родители выросли без отцов, как водится. Мамин отец, Семен Семеныч, почти слепой был, бухгалтер). На фронт его не брали. Бабушка (это уже родная, не двоюродная) была фельдшером, и её хотели мобилизовать.
Дед решил по-другому. Дочку жалел. Быстренько снабдил жену "вторым ребенком", сам добился разрешения воевать, "хотя бы к партизанам".
Сбросили его. Воевал. Недолго, правда. В начале сорок второго погиб.
Могила есть, под Рассонами. Всё честь честью, были мы там.
А в мае сорок второго, через пару месяцев после похоронки, у него еще две дочки родились. Одна из них мама моя. То-то радости было.
Со вторым дедом... ошибочка вышла. Рухнул миф. И всего-то несколько дней назад.
Михаил Семенович ушел из дома в город, в военкомат прямо утром двадцать второго. Трех сыновей оставил (отцу моему, младшему, год был).
Больше о нем ничего не слышали. То есть говорила бабушка, что отправили их, нескольких односельчан сразу, но "до войны" не доехали. Разбомбили состав.
И вроде видел кто-то из знакомых, то ли... тело нашего моряка, то ли, что бомба в вагон попала.
Вот этим дедушкой я с детства больше всего гордилась. Не потому, что герой, а потому что невинно убиенный. Вроде как святой.
Даже стихи по молодости и глупости написала.
Вот такие примерно:
Под Одессой
Мой дед погиб в Одессе. Под Одессой.
Он так тогда спешил в военкомат,
Как будто жить ему мешали бесы
И он смертельно торопился в ад.
Рязань, деревня. Мать, жена, три сына.
В тот день отец мой сделал первый шаг. За ним.
В тот день из дома уходил мужчина.
Одним из многих. И для нас - Одним.
С утра они всё шли, сливались в реку.
И ждал их перевозчик. У Оки.
Они в глаза глядели. Человеку.
Харону. Богу матери-реки.
Река впадала в море. Но быстрее
Они впадали в обморок войны.
Мужчины, дети, русские, евреи.
С единой мыслью, что они должны.
Должны, должны изгнать каких-то бесов
Из нелюдей - прислужников войны.
Очистить душу. У души нет веса?
Так значит жизнь свою они должны.
Двадцать второго двадцать восемь наших
Кутуковских пришли в военкомат.
Из них двенадцать, слышите, двенадцать
В земле одесской до сих пор лежат.
Двадцать шестого поезд разбомбили.
Жене сказали без вести пропал.
И нет у деда нашего могилы.
Снаряд немецкий точно в цель попал.
Погиб мой предок быстро и красиво.
Без праха. Он святым наверно стал.
А я... я до сих пор живу счастливой.
Я знаю, что мой дед не убивал.
Стихи понравились, конечно. Корявенькие, с пацифизмом, но грамоту какую-то за них дали.
И главное... перестали мы все как один искать и допытываться.
Совсем перестали.
Только недавно, да, на карантине, сестра моя младшая, деловая и критически мыслящая, совсем неподходящую информацию отыскала.
Оказывается, выжил Михаил Семенович тогда. И тут же попал в плен. В лагерь. И не под Одессой, а под Полтавой.
Дальше следы обрываются. Числился он у нас "пропавшим без вести".
Ну, и бабушка вроде ждала. Говорила, "хорошо, что мы перед войной еще начали в церковь ходить".
В общем, вернула мне племянница стихи мои с извинениями. Не удалось блеснуть, даже на дистанционке. Не подходят.
И теперь я всё время про этот концлагерь думаю.
Никакого праздника.
И вспоминаю, что когда видела раньше "Бессмертный полк", то пугалась чего-то.
Вроде глаза у них... осуждающие. Недовольны они нами.
И правильно недовольны.
Как вы думаете?
