По воспоминаниям Артемовой Прасковьи Никаноровны . Записанно Артемовым Валентином Николаевичем.
Я попала на фронт почти с самого начала Великой Отечественной. И долг, и профессия обязывали - я была медсестрой.
Многое написано об ужасах этой войны, много снято документальных , исторических и художественных фильмов. Та тяжесть и боль, которые обрушились на наш народ, на каждого человека на фронте и в тылу, поистине неимоверны. Тяжело это вспоминать, а как тяжело было нам тогда. Но мы, совсем ещё девчонки, вытащив с передовой под шкальным огнём раненого командира или солдата-мальчишку, были счастливы, как будто сами спаслись от неминуемой гибели.
Однажды, когда наш медсанбат был уже совсем близко, я была тяжело ранена осколками снаряда. Меня подобрали вместе с бойцом, которого я спасала. Сразу прооперировали, но один осколок из-за глубокой раны, и из-за ограниченных условий полевого госпиталя, так и остался во мне, напоминая о себе и о войне всю оставшуюся жизнь.
Через некоторое время, так как после зимнего контр-наступления под Москвой был освобождён родной калужский городок, меня отправили в отпуск. Я удивилась с мамой и родными. Я быстро поправлялась...
И вот - опять фронт. Под окружённым Ленинградом шли ожесточённые бои. Катастрофически не хватало оружия. На двоих-троих приходилась одна винтовка, и её брал из рук убитого или тяжело раненого, идущий вслед безоружный солдат. А тут ещё генерал-председатель Власов сдал свою армию. Наши части были расчленены и окружены под Тихвином. Разгром. Многие тысячи красноармейцев были взяты в плен. Несколько десятков километров нашу колонну гнали до железной дороги. Затем рассортировали: кого в лагеря, кого в Германию, на заводы.
Слава Богу, я с подругами попала не в концлагерь, а в женский трудовой лагерь под Каунасом. Но работа там была вовсе не женская. Ломами и кирками мы дробили в карьере камень, который использовался фашистами для ремонта дорог и мостов. Работали практически весь день. Когда нас вели в пять утра на каменоломню через небольшой литовский посёлок, местные жители, не симпатизировавшие Советам, относились к нам с сочувствием - выставляли на подоконники часы и будильники, и до тех пор, пока конвой не стал открывать автоматный огонь по окнам. В тоже время охрана разрешала местным передавать нам через колючую проволоку ограды лагеря подержанные одежду и обувь. Частенько нам приносили хлеб, сыр, овощи, что не в малой степени способствовала тому, что мы не так болели и выполняли свою тяжёлую работу. На одной только жидкой лагерной баланде мы бы долго не протянули.
Имея одежду, с учётом слабой охраны и дыр в колючем заборе, вчетвером, я и три моих самых близких подруги, решились на побег. Нам, наивным, казалось просто добраться до железной дороги, сесть в какой-нибудь товарняк, следующий в сторону фронта, и мы - на Родине.
Ночью, когда охранники уже дремали, мы проползли под колючкой и через кусты выбрались на просёлок. Шагалось легко. Ночной свежий воздух в свете полумесяца побуждал эйфорию. Мы стремились к свободе. На Родину. На фронт. В тиши леса мы пели и хохотали, не думая об опасности. Не заметили, как наступил рассвет. И не услышали, как, тихо урча, нас догонял грузовичок. А когда его увидели, было уже поздно.
В кузове сидело несколько солдат и гоготало во всё горло, глядя на нас. Один на ломанном русском предложил подбросить до шоссе. Нам ничего не оставалось делать, подняться к ним. Грузовик немного проехал вперёд, развернулся на перекрёстке и . . . через полчаса мы были на месте, в лагере. Комендант, пожилой офицер, долго орал на нас: кажется, обещал расстрелять, если подобное повторится. Но наказание было довольно мягким: сутки в карцере без матрасов, на нарах из неструганных досок, без питья и еды.
Как-то в лагере появилась большая группа гражданских немцев, человек около тридцати. Нас выстроили у бараков. Немцы придирчиво нас осматривали, что-то говорили офицеру, который делал пометки в своём блокноте. Так начинался очередной этап в моих скитаниях. И вот мы, несколько десятков девушек, в поезде с бюргерами - нас отобрали для работы в личных хозяйствах. Уже в поезде наши скудные знания немецкого пришлось углублять с помощью выданных разговорников русско-немецкого, учится манерам, реверансам. Так я и стала служанкой у брюгерши в маленьком чистеньком немецком городке, точнее в деревне, потому что по-немецки dorf-деревня. Жизнь стала размеренной, в чистоте и сытости. Угнетало только одно: где-то гремит война, гибнут наши люди, а я здесь...
Работа моя заключалась в уборке по дому, уходе за садиком, прислуживании за столом. Готовила хозяйка сама, а гости бывали не часто. Иногда заходили соседи поговорить о войне, а она уже шла поблизости, в Польше. Я немного разговаривала по-немецки, и неплохо понимала о чём говорят, и хозяйка просила меня удалится, чтобы обсудить новости с фронта без неудобных свидетелей. Иногда, по религиозным праздникам, когда хозяйка была одна, она просила накрыть стол на двоих, и приглашала меня разделить с ней трапезу. Она была хоть и строга, но подчёркнуто вежлива. Впрочем, за столом мы обменивались лишь короткими замечаниями насчёт погоды и приготовленных блюд. После почти года, проведённого у бюргерши, она стала доверять мне и кухню - готовить что-нибудь из неответственной стряпни.
Однажды она велела накрыть стол на двоих. Когда всё было готово, она жестом указала на стул. Достала из шкафчика бутылку шнапса, малюсенькие рюмочки, налила и взглядом показала, что нужно пить. Мы выпили. Она, посидев, минуту, другую, не притронувшись к еде, резко встала, и быстро скрылась в своей спальне. И не выходила от туда почти сутки. Вскоре я узнала, что у неё на восточном фронте погиб второй сын. То, что в начале войны погиб первый первый, я узнала, когда попала к ней.
Свободного времени было не много. Я довольно часто встречалась с подругами, которые прислуживали в соседних хозяйствах. Иногда хозяева разрешали нам собираться у кого-нибудь на кухне, чтобы отмечать дни рождения. Пользуясь этим, мы собирались также на наши советские праздники, конечно, не афишируя этого. Дарить друг другу было нечего, и мы обменивались недорогими немецкими открытками, а подписывались в целях конспирации чужими именами. Так было заведено среди пленённых, уничтоживших свои документы: так я из Паши превратилась в Аню. Впрочем, это, наверное, помогло мне и после освобождения - я не попала в фильтрационный лагерь. А может, нас уже отфильтровали на месте, в Германии.
Война заканчивалась. По несколько раз в день в небе проносились эскадрильи наших самолётов. На всякий случай мы прятались в убежище в соседнем доме. Там, в подвале, собирались по пятнадцать-двадцать человек: женщины с детьми, старики, фронтовые калеки. Но нас никогда не бомбили. Нашим нужны были цели поважнее, чем какая-то деревушка.
Когда мимо, отступая, пошли колонны потрёпанных фашистов, и канонада начала звучать непрерывно, мы на долгое время оказались заложниками убежища. Местные немцы хотя и боялись прихода советских войск, но никуда не бежали. Да и бежать было некуда - кругом полыхала война. Мы же успокаивали уже бывших хозяев, говорили, что наши солдаты - не звери, не эсэсовцы, и с мирными жителями не воюют.
Помню, как ярко вспыхнул свет из люка подвала. Хриплым голосом было приказано выходить с поднятыми руками, иначе в убежище будет брошена граната. Мы радостно закричали, что здесь русские девушки и безоружные немцы. К нам сразу потянулось несколько рук и помогли выбраться из подвала. После были слёзы счастья, братские объятья и поцелуи. А затем торжественное пиршество в честь победы, хотя до Дня Победы оставались долгие и дни тяжёлых боёв.
Теперь уже немцы прислуживали нам с освободителями за столом, притащив корзины с припасами, шнапсом и домашним вином. Но по их лицам было видно, что напряжение в ожидании чего-то ужасного миновало, и иногда даже на них проявлялись улыбки, а в глазах - надежда.
Так закончилась моя война, оставив глубокие шрамы на моём сердце и душе. На память досталось несколько мелочей, вроде вилок и салфеток, которые подарила хозяйка-бюргерша на прощанье, несколько пожелтевших от времени фото, да эти подарочные немецкие открытки, которые мне очень дороги. Несмотря на столь жестокое, трагическое время, от них веет душевной добротой и теплом.
И моё единственное желание, чтобы на земле всегда царили мир и добро, и никогда люди не забывали о тех муках и страданиях, которые мы пережили в середине XX века. -
Говорила моя мама, Артемова Прасковья Никаноровна.
Артемова Прасковья Никаноровна 1921 г. рождения, покинула мир в 1973 г. после тяжёлой и продолжительной болезни, которая явилась результатом испытаний в Великой Отечественной Войне, и похоронена в городе Корове Калужской области.