Анатолий КУРЧАТКИН
В интернетовском медиапространстве Валерий Соловей занимает все больше места. Фамилия у него все-таки редкая для русского уха — привычна. И всякий раз, когда новостная лента предлагает мне его очередное выступление, я всегда вспоминаю былинного Соловья-разбойника.
Когда в свою пору в школе проходили русские былины, никто из нас, школьников, не мог понять, кто это, соловей-разбойник. Что за чудо такое, свист которого убивает и деревья валит. Не мог того объяснить и учитель.
Ну так былина, устное народное творчество, что вы хотите, было ответом на наши вопросы, — и как хочешь, так этот ответ и понимай. Я, помню, представлял себе какую-то необычайно раскормленную, громадную птицу, похожую на филина, которого за его громкий голос прозвали соловьем, а почему филин мог разговаривать по-человечески — это сознание уже просто отказывалось понимать, и оставалось лишь делать скидку на фантазию древних сказителей.
Неспособность наших школьных словесников объяснять такие элементарные вещи была, судя по всему, повсеместной, потому что мой сокурсник в Литинституте при поступлении представил на конкурс рассказ, где соловей-разбойник был протрактован как свихнувшийся робот с потерпевшего крушение межпланетного корабля. Он единственный остался в «живых» после катастрофы, и вот, потерявший ориентацию во времени и пространстве, сидел там на дубах под Черниговом, свистел-блажил своим железным голосом, пугая путников, ну, а Илья Муромец его не испугался.
Надо сказать, что и институтские лекции не дали внятного объяснения, кто это такой был, Соловей-разбойник. Лишь годы спустя стало мне ясно, что прямого, внятного объяснения этому образу по причине отсутствия каких-либо «документальных свидетельств» быть и не может. То ли это такое бодрое воплощение сказочного Кощея бессмертного, то ли Змея Горыныча, то ли, что скорее всего, какого-то лесного бандита со товарищи, вывалившихся, размахивая кистенями, с диким свистом и улюлюканьем на проезжавших через тот лес добропорядочных граждан.
Вот и от нашего профессора, так органично смотрящегося с артистическим галстуком-бабочкой на шее, у меня подобное ощущение — как от того былинного Соловья. Кощей ли бессмертный он, Змей ли Горыныч, лесной ли разбойник? Давно уже ясно, что совершает он свои боевые вылазки не самочинным образом, есть у него не просто прикрытие, а направляющая рука, а не так бы — давно бы уже ему не сносить головы, и не нужно было бы дожидаться самого Ильи Муромского, а хватило бы какого-нибудь мелкого силовика.
Главное же, ведь анализ нынешнего нашего Соловья не просто точен, но предсказания его сбываются! Говорят о человеке: «свистит», — и это означает, что врет.
Наш Соловей свистит — и свист его оказывается правдой.
Произнес «обстоятельства непреодолимой силы» — и вот они возникают.
«Год будет трудным» — и он, как уже ясно, будет таким. «В 22-м году его уже не будет», — но до 22-го года еще нужно дожить. Однако, вспоминая его другие, сбывшиеся предсказания, неизбежным образом начинаешь думать, что так, как он «насвистел», и может быть.
Только вот что эта за сила, информирующая и направляющая современного Соловья-разбойника? В голову как единственно возможная и вероятная приходит лишь одна аббревиатура. Но что же тогда за игру она ведет? Неужели настолько самостоятельна? Каковы ее цели?
Нет у меня ответа. Откуда ему взяться. Слишком много неизвестных в этом уравнении.
Жду, однако, возвращения Валерия Соловья в МГИМО. В должности ректора.