Он знал. С четкой обреченностью, рассматривая отражения витрин в зеленых глазах напротив - знал, что так будет, и не находил в себе сил даже разозлиться.
Закатывает рукава рубашки, облизав губы. Может быть, если бы он был другим человеком, может, ещё год назад, но за плечами у него пустыня, тянущаяся на запад, как в плохом кино, поддернутая глянцем пятен, и разумеется нет ничего - другого, никакого иначе. И где, черт возьми, его место в этой колее событий?
Не ломай драму - едко смеётся, поддрагивая и корчась, прямо над ухом. Господи боже, не ломай драму.
И он хмурится, пропуская сквозь себя, не понимая, к чему на него выливается столько слов и что с ними теперь делать, кроме как сложить в костер и поджечь, устроив шаманские пляски, маленькое представление, со сладостями и колпаками.
Может, он мог бы изобрести ещё одно волшебство, подарить что-то ещё - что-то сокровенное, что-то настоящее, что-то, во что нельзя упереться языком, очерчивая чужие мягкие губы - узкие, мальчишеские. Что-то, чему не будет названия и изо всех сил верить в их искренность. расчертить ещё одну историю из наспех слепленных.
Его собственное безумие тянется уничтожать, биться и воевать, сравнивать города и села с землей, катаясь спиной по рыхлой поверхностью, как бешеный кот. И он действительно устал в этом измерении, где никого нельзя спасти
- Эй. - шепотом. - Эй, покажите мне другие миры.
запрокидывая руки за голову, слизывая пыль с губ в предвкушении распахнутых ворот.
- Пожалуйста
(с) Йозеф.