Беглец

Широкие кожаные ремни стягивали мои руки и ноги, лишая возможности движения. Но я продолжаю считать, что обвинили меня несправедливо. Душа требует всё кому-то рассказать, но меня уже никто не хочет слушать.

Началось всё здесь же – в психиатрической больнице. Но изначально я попал сюда по совершенно иным причинам. От меня попросту хотели избавиться родители. Мои убеждения и стремления они сначала называли результатом подросткового максимализма, продуктами переходного возраста. Но я доказал, что это не пустые мысли. Я стал действовать. Я был ярким сторонником правды и равноправия.

А мои родители, будучи людьми из знатного рода, влиятельными политиками, приверженцами системы с буржуазной подложкой!.. Они были именно теми, против кого был я! Мой брат – родительский сынок – он всячески потакал родителям, был их последователем, жирел на готовой почве. И родители, конечно же, его поддерживали, радуясь, что он такой, ставили мне его в пример, говоря, что мне до него далеко, что будет и у меня всё хорошо, я тоже скоро вырасту и одумаюсь.

Но как я должен был им доказать, что это не юношество, это мои цели, моя вера?! Я не хочу заниматься тем, что они пророчат! Почему я должен становиться на вершину построенной горки и теплиться в лучах родительского имени; становиться к дереву, которое они вырастили, и жить на его плодах?! Они меня не понимали, даже не хотели понимать. Талдычили своё, не желая меня слушать, не желая меня услышать.

Но были мои сторонники. На предоставляемые родителями деньги я собрал клуб, который против них же и был направлен. Какая забавная ирония! Это был клуб таких как я, которые противились таким, как мои родители – буржуям, зажиточным людишкам.

Но речь не о том!

Уф.

Моя активная деятельность привела меня в психушку. Точнее сказать, это родители меня сюда привели. А идейным вдохновителем был мой брат, который уже стал своим нравом затмевать родителей. Но они этого ещё не понимали. А когда поняли, было уже поздно. Они уже стали никем на его фоне.

Остановите меня! Ярость к родным… нет, к ближайшим родственникам переполняет меня. Они породили во мне ненависть, которую сложно теперь подавить! Но я пытался. Пытался зачинить свои чувства внутрь души, в самую сердцевину, где она стала разрушительной массой для моей личность и моего сознания. Молчать и таить всё в себе нельзя! Этот вывод я сделал здесь, после года заключения. Врачи говорят, что я повзрослел, раз дошёл до таких мыслей, стал здраво соображать. Что за бред! У меня и до этого были такие мысли! Просто никто меня не слушал.

Через год меня перевели из общей палаты в одиночную – это было результатом частичного выздоровления – врачи не хотели, чтобы я общался с сумасшедшими, что могло отрицательно сказаться на мне. Врачи не хотели, чтобы выбираясь из ямы, больные тянули меня назад. Из-за этого я никого, кроме врачей, не видел – отдельная палата и угол во дворе во время прогулки.

Я был рад. Моё выздоровление сулило скорую свободу. Вот тогда-то я и отомщу всем своим врагам. Мои мысли лишь укреплялись в здоровом мозгу в это время. Я хранил в душе план отмщения. Но сначала требовалось ещё немного провести здесь, в этой отдельной палате. Кровать, тумбочка и окно с решёткой – вот и всё, что здесь было. А за окном – сосновый лес, да забор… и после забора тоже лес.

Кончалась осень, и врач сказал, что уж лучше провести холодную зиму в тёплой больнице, чем за её забором, где нет ни одного любящего меня человека, а душевный холод куда страшнее природного. По этой причине я остался тут до весны.

Когда выпал снег и начались морозы, я перестал выходить гулять во двор – не любил я холод. Лишь иногда – раз в неделю – санитары выводили меня гулять. Но это было для моего же блага! Не стоит же всё время проводить взаперти – это может повлиять на мой уже почти окончательно укрепившийся рассудок.

Один раз на такой прогулке я, проходя мимо забора, заметил следы, ведущие к ограждению. Я пошёл по этим следам, которые доходили до самой стены и исчезали. Возле забора лежала куртка – точно такая же, какая была у меня.

– Смотрите! – крикнул я следившими за моими прогулками санитарам. – Похоже, что кто-то сбежал от сюда. Здесь следы. 

Они быстро подбежали ко мне, осмотрели снег, переглянулись и быстро увели меня в палату. Видимо они не хотели, чтобы я не узнал чего-то лишнего и кому-то рассказал. Хотя, кому я расскажу, если никого не вижу? Наверное, просто им надо было сообщить о побеге руководству, а оставлять меня одного им не разрешено.

После этого меня стали выводить на улицу чаще, хотя я того совсем не хотел. На прогулке я интересовался – не нашли ли того беглеца. Меня больше всего беспокоило то, что на улице сильный мороз, а до ближайшего города очень далеко. Вряд ли, буйнопомешанный, лишённый куртки, выживет в такой мороз. Хотя, с чего я взял, что он сумасшедший? Быть может, он попал сюда случайно, как и я, по вине других. Может, именно из-за этого он и решился на побег.

Я спроси про него всего два раза. А потом возле забора из крупной сетки, сверху которой шёл электрический ток, дабы никто не смог сбежать… по ту сторону забора я увидел тощего, синего от холода, полуголого человека. Вероятно, это был тот беглец. Он жалобно смотрел на меня, будто моля о помощи. Выглядел он очень плохо. Каждое дуновение ветра отражалось искажённой от боли гримасой на его лице. Почему же они так и не нашли его!? Хотя, где же его найти, если вокруг лес. Видимо, беглец совсем отчаялся найти убежище и вернулся сюда. Я указал на него смотрителям:

– Вот он! Бедняга совсем замёрз. Он вернулся. Помогите ему!

Санитары сразу стали уводить меня, а я вырывался, пытаясь уговорить их помочь тому человеку, что всё ещё стоял по ту сторону забора и жалобно тянул ко мне руки. Но санитары меня не слушали. С опаской оглядываясь на забор, они увели меня в палату и закрыли.

После этого мои прогулки прекратились, а общение свелось до ежедневных пятиминуток с врачом, который интересовался, всё ли у меня хорошо, хорошо ли я себя чувствую, давно ли я говорил с кем-то. Я отвечал ему, что всё хорошо, а общался я последний раз двадцать четыре часа назад с этим же врачом. Услышав это, он давал мне лекарства, и уходил, после того, как я их выпивал.

Прошло некоторое время, и в один очень непогодный день я, сидя у окна, вновь увидел за забором сбежавшего пациента. На этот раз он был в том же месте, где и бежал – возле высокой бетонной стены. Рядом с тем местом, только на территории лечебницы, прогуливался один из сумасшедших в сопровождении санитаров. Они не могли видеть беглеца. А я ничего не мог сделать.

Пока я соображал, как помочь бедняге, тот перебрался через забор и упал в снег. Они прогуливались совсем рядом. Они могла ему помочь! Не думая о последствиях, я открыл окно и стал кричать, пытаясь привлечь их внимание. Перекричать вьюгу было достаточно сложно, поэтому я орал, что было силы. Где-то с другого крыла бесформенными фразами мне отвечал другой крик. Чёртовы психи! Они не могут ему помочь!

Гуляющие, однако, заметили меня, но, видимо не видя сквозь быстролетящие хлопья снега беглеца, ушли в сторону, скрывшись из поля моего зрения. Я продолжал кричать им, но тут дверь камеры открылась, и в неё вбежали санитары. Они закрыли окно, а после стали связывать меня простынёй.

Окно было заперто на ключ, а я привязан к постели, пока вьюга не закончилась. Убедившись, что я успокоился, врач отдал санитарам указания развязать меня. Почему они не могли никак помочь беглецу? Почему они не хотели ему помогать?! Не увидеть его – глупо. Быть может они просто хотели избавиться от ещё одного опухшего мозга? Почему же он тогда вернулся? Всё же он не смог найти города? И это верно – даже я – будучи в здравом сознании – не смогу сориентироваться в этой местности без карты и компаса, да к тому же в мороз и полуголым. Он хотел вернуться назад, но его никак не хотели пускать. Но он перелез через забор. Быть может, сейчас он уже в тепле и безопасности.

Вечером пришёл врач, я попросил его не давать мне снотворного. Сначала он утверждал, что он обязан давать – и это правильно, потому что сна мне требовалось мало, ведь я ничего целый день не делал. Я стал уверять врача, что мной движет желание увидеть луну, ночную природу – ведь я не видел ночи уже больше года. В результате он согласился, но при условии, что у двери встанет санитар на случай, если я что-то удумаю сотворить. Я сказал, что это лишнее, но всё же согласился. Он ушёл.

Наступила ночь. Я не спал. Лишь кое-где горели огни, почти не освещая двор. Да и этого не было нужно – крупная луна на чистом небе ярко освещала природу, отражаясь от снега, тем самым увеличивая количество света в пространстве. Сосны мерно покачивались, толкаясь снеговыми шапками. Кажется, что эти деревья качаются всегда, даже когда нет ветра. Что это?! По белому свежему снегу в полуприсяде двигался человек. Тот же самый беглец! Наверное, он, побыв в больнице, выяснил, где город, и теперь решился на второй побег. Однако, резко взглянув в моё окно, он бросился бежать к зданию моего корпуса, после чего – так как я находился на третьем этаже – скрылся из моего вида.

Я сел на кровать. Что за странная больница? Местные санитары совсем не заботятся о пациентах. А куда смотрит главврач… Тут в окно раздался стук! Синий как труп, покрытый инеем, с чёрными синяками под глазами, оранжевыми отмороженными руками беглец вцепился в металлическую решетку до того крепко, что костяшки его пальцев побелели. Я тут же попытался открыть окно, но оно было заперто. Его умоляющие глаза смотрели на меня. Он пытался что-то сказать. Что мне сделать!?  Я оглянулся на маленькое окошко в двери, за которой был приставленный ко мне санитар. Чёрт с ним! Я поднял деревянную тумбочку, стоявшую возле кровати, и бросил в окно. Стекло с грохотом разбилось, и осколки посыпались на пол.

– Помоги мне! – закричал беглец. – Матрас! Мне очень нужно!

Я тут же рванулся к кровати. В замок двери уже вставляли ключи, а в окошке виднелась разъяренная красная рожа крупного санитара. Я откинул матрас. Там ничего не было.

– Внутри! – подсказал пришелец, протягивая ко мне руки сквозь стальную решётку.

Я схватил осколок стекла и вспорол матрас. Внутри между пружин и синтепона был кулон в виде чёрного сердца на длинной цепочке.

В комнату вбежали санитары. Я схватил кулон, но цепочка запуталась в пружинах матраса. На меня навалился своей тяжёлой тушей один из санитаров. Я дёрнул амулет сильней, и цепочка порвалась. Я сжал его в руке и посмотрел в окно. Там было пусто. Мне сделали укол.

Я очнулся в палате. Возле меня сидел врач.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально, – ответил я. – Можно попить?

– Конечно, – он подал мне воду, налитую в пластиковый стаканчик.

Я взял его. Мои руки! Они были в бинтах.

– Вы сильно порезались осколком стекла, – пояснил врач, отвечая на мой вопрос. – Объясните, пожалуйста, своё поведение в той палате.

– А где амулет? – задал я встречный вопрос.

– Он у меня, но прежде, чем я отдам его вам,  прошу рассказать, что произошло там?

– Беглец. Тот человек, который убежал давно в лес, а теперь вернулся, потому что не может найти дорогу до города; он пробрался к моему окну. Я разбил окно, чтобы впустить его. Но он убежал снова, когда в палату ворвались санитары. Он сказал мне достать амулет.

– Он просил его вернуть, – добавил я, немного помолчав.

– Хотите прогуляться? – спросил врач. – Погода сегодня замечательная.

– Да, очень хочу. Здесь слишком душно.

Он отдал амулет. Чёрное сердце в серебряной клетке, на длинной цепочке. И цепочка рваная. Я оделся и положил амулет в карман куртки.

Свежий воздух был крайне приятен после душной палаты. Яркое солнце блестело на корке наста.

Пора.

Я рванулся к забору. Как раз в том месте, где бежал первый. Вот почему он был без куртки – подплечники слишком жёсткие – руки сложно поднять. Сняв куртку, я с разбегу запрыгнул на высокую бетонную стену и свалился в снег по ту сторону больничного забора. В лес! Бежать надо туда!

Я побежал, и вдруг осознал, что бегу по свежим следам человека. Впереди – следы, сзади – санитары и лай собак. Видимо они были к этому готовы. Я бежал, спотыкался, падал, вновь бежал. Веди меня, лес. Куда бежать? Есть только одна задача. Я её выполню!

Амулет, сжатый в кулак, становился всё теплее и теплее. И тут впереди я что-то увидел. Я подбежал к нему и упал на колени. Это был беглец. Он уже давно умер. Я положил ему на грудь амулет.

Подбежавшие ко мне санитары, уставились на мёртвое тело. Два врача взяли меня за плечи и стали уводить. За моей спиной были и врачи, и милиция с собакой. Я обернулся на беглеца – сердце амулета стало красным, а цепочка – цела. Теперь пусть ведут меня куда угодно. Я всё сделал.