Первые монографии
После перехода в Институт математики Веня с прежним энтузиазмом взялся за дело. Данный ему директором карт бланш в работах по электронной оптике позволил в короткое время не просто возвратить к жизни прежние наработки, столь старательно гнобившиеся ранее Свиньиным и его саттелитами, но и значительно продвинуть их, как в теоретической части, так и в области практического внедрения, не говоря уже о полной свободе публикаций. Через полгода он сделал попытку доложить начальству состояние исследований в своей области, но впервые в своей жизни встретил столь неожиданную реакцию:
– Вениамин Николаевич, я в этих вопросах совершенно не разбираюсь. Вижу, что дела у Вас идут успешно. Я Вам дал свободу действий, вот и прекрасно. Работайте.
Начальство, которое не мешает работать – это крайне редкое и весьма ценное явление, как божья благодать.
Смущала одна деталь, которая выяснилась не сразу. Когда московские заказчики нашли исполнителей в Институте математики, они дали «на зубок» задачу разобраться в обосновании правомерности разложения коэффициентов аберраций эмиссионных приборов в окрестности катода, где эти коэффициенты имели сингулярности типа погранслоя, причём разные коэффциенты обладали разной асимптотикой. Эту работу и взял на себя Учёный секретарь Александр Михайлович Плохин, видимо, имея далеко идущие планы развернуть исследования широким фронтом, создать и возглавить новую лабораторию. Примерно через год после заключения соглашения о намерениях он обратился к заказчикам: не пора ли заключать финансовый договор. Тогда-то и выяснилось, что теория теорией, но деньги министерство платит, когда эта теория начинает давать какой-то выход в проектирование реальных приборов. Вот тогда-то и пригласили Петрова в институт.
Александр Михайлович Плохин, будучи доктором наук, вначале имел планы взять Петрова под своё научное руководство, но тут выяснилось, что, с одной стороны, у этого Петрова есть всё, чтобы успешно работать далее – и понимание проблемы, и опыт работы, и работающие программы, а с другой стороны, ему дана свобода действий самим директором, принимавшим его на работу. По этой причине Учёный секретарь скромно занимался выводом формул для коэффициентов аберраций, посадив за эту работу ещё и свою аспирантку Женю.
Веня хорошо знал, что путей вывода этих сложнейших формул множество, и проблема не столько в том, чтобы вывести их без ошибок, что само по себе занимает годы кропотливой работы,сколько в том, чтобы затем на их основе, имея к тому же эффективные алгоритмы вычисления характеристик электромагнитных полей, собрать сложнейшую математическую модель предметной области воедино и реализовать её в виде тщательно оттестированного и удобного в пользовании пакета прикладных программ. Всё это у него уже было создано за годы работы в ИЯФе и Вычислительном центре, поэтому бояться конкуренции со стороны ему было не резон, и он работал спокойно.
Когда заказчики интересовались, как продвигается работа, Плохин скупо отговариался:
– Работаю. Когда закончу, опубликую и непременно пришлю вам.
Ещё через полгода появился препринт Плохина, в котором формула для каждого из коэффициентов аберрации третьего порядка занимала по три страницы. Никаких особых теорем, обосновывающих правомерность разложения уравнений электронной оптики по малым параметрам в прикатодной области в препринте не было. Теперь следовало проверить правильность вывода формул. На этот счёт у Вени с заказчиками были публикации о модельной задачи типа сферический конденсатор, в которой получены аналитические выражения для поля, его производных, параксиальных траекторий и всех коэффициентов аберраций. Эти публикации и показал Веня Александру Михайловичу, когда тот обратился к нему за помощью. Плохин посадил за вычисления своего студента Ивана, и ещё через два месяца, когда работа была закончена, снова пришёл к Вене с просьбой дать численные результаты для сравнения. В распечатке, которую дал Веня, все коэффициенты аберраций в сравнении с аналитикой имели не менее десяти верных знаков после запятой. Когда он спросил Плохина о его результатах, тот пробормотал:
– Пять коэффициентов из восьми считаются верно, а в остальных ищем ошибки.
Между тем, среди коллег распространялись слухи: «Конечно, у Петрова есть какие-то программы, которые что-то там считают, но теперь пришли мы – математики, и всё стало правильным, как надо». Кому именно надо, следовало догадаться.
Ещё через пару месяцев появился увесистый отчёт Плохина. Половину текста в нём занимали формулы коэффициентов аберраций с подробным их выводом, а вторую половину – таблицы с цифрами для сферического конденсатора. Никаких ссылок на Петрова и его публикации в отчёте не было. Веня отнёсся к этому равнодушно, поскольку считал это мелкими пакостями по сравнению с организованной ранее Свиньиным травлей.
Когда однажды Ходунов встретился с ним в коридоре, академик удовлетворённо заметил:
– Вижу, у Плохина появились новые результаты. Надо как-то столкнуть вас на семинаре, чтобы сравнить подходы.
– Я читал его отчёт, Сергей Константинович. Плохин не единственный, кто выводил такие формулы. Беда его в том, что в его в отчёте числовые данные приведены с шестью знаками после запятой, причём погрешности наблюдаются в четвёртом-пятом знаке, в то время как данные, которые я получил много лет назад и дал ему для сравнения, имеют точных не менее десяти знаков. Поэтому судить, какие именно преимущества имеет его подход, трудно, тем более, что сравнений с другими авторами в работах Плохина просто нет. Может, он недостаточно знает литературу в этой новой для него области.
В одной из командировок в Москву Веня, как обычно, остановился дома у Кублакова, которого давно уже почитал не как заказчика, а как друга. После пары рюмок водки в тесной кухоньке московской квартиры он приступил к давно откладываемому разговору:
– Помните, пять лет тому назад я заводил речь о написании совместной монографии по электронной оптике? Тогда обстановка была не слишком благоприятной, и дело ничем не кончилось. Теперь другие времена, я у начальства в фаворе, потому самое время вернуться к прежнему разговору. За это время появилось немало нового материала. Прежняя рукопись у меня сохранилась, освежим её и – вперёд.
По мере того, как Веня произносил свою пламенную речь, лицо собеседника менялось. Прежняя добродушная улыбка куда-то исчезла, её сменила некая растерянность, взгляд ушёл в сторону, пальцы неуверенно барабанили по столу.
– Понимаешь, Веня, какое дело... – продолжил он после затяжной паузы, – если бы ты сказал мне это хотя бы полтора месяца назад, всё было бы иначе, а сейчас...
– Что же случилось сейчас? – удивлённо вопрошал Веня.
– Мы это... уже сдали книгу в печать, она находится в редподготовке в издательстве «Наука».
Веня ошёломлённо молчал, пытаясь осознать то, что сейчас услышал. Это было настолько безумно, что он и представить себе не мог, как труд его напряжённой работы в течение десяти лет выйдет под чьим-то другим именем.
– Кто эти «мы»? – пересохшим горлом спросил он, когда к нему вернулся дар речи.
– Я, Миша и твой бывший начальник с Катюковым.
Эффект, произведённый этой фразой, был не меньше, чем от пули под левую лопатку. Он всё ещё не мог представить, что двое из соавторов книги – его злейшие враги. Один украл его алгоритмы и программы, защитил на них диссертацию, а другой – оргиназатор многолетней травли. Ну, ладно, Миша Настырский. Этот кудрявый еврейчик ради карьеры маму родную продаст, но друг, которого он почитал за отца родного в электронной оптике!.. Это было непостижимо. Образовалась долгая, тягостная пауза, затем Кублаков примирительно предложил:
– Ты не расстраивайся так. В конце концов, эта книга не последняя. Мы с тобой потом другую напишем. А в этой мы твой вклад отметили.
Мысль о написании книги с человеком, выстрелившим тебе в спину, казалась Вене ещё более чудовищной, чем только что услышанная новость. Он ничего не сказал, вышел из кухни, потом полночи ворочался, пытаясь осознать, что произошло и как теперь жить. Понятно было одно: Поскольку после ухода Вени из ВЦ работы с НИИ ПФ, руководимые Свиньиным были полностью провалены, и по итогам десятилетней деятельности акты приёмки работ не были подписаны, как его об этом информировал Кублаков, Калерий Палыч просто купил заказчиков перспективой опубликования книги, и те как-то сгладили неприятный финал, в итоге что-то как-то подписав, иначе скандал с Министерством оборонной промышленности мог бы принести Свиньину немало неприятностей.
Утром Веня вылетел домой и, явившись в институт, проинформировал Ходунова о том, что итоги его десятилетней деятельности вскоре будут опубликованы другими людьми.
– Дайте мне возможность быстро опубликовать хотя бы какие-то результаты исследований. Нужно, по крайней мере, с десяток препринтов.
– Не паникуйте. Вы заберёте квоту всего отдела на год вперёд. Это не дело.
Немного подумав, академик предложил:
– Что если Вам опубликовать свою монографию в институтском издательстве как внеплановую. Это, в любом случае, по срокам будет быстрее, чем в «Науке», где только редподготовка занимает около года. Я поспособствую.
На ближайшем заседании Учёного совета института Веня представил монографию и засел за работу. Помимо напечатания текста на машинке собственноручно, нужно было аккуратно вписывать формулы тушью и тушью же сделать все чертежи и рисунки, кроме тех, что нарисованы графопостроителем. Всё время подготовки книги Веня спал по четыре часа в сутки, как Суворов, и дело продвигалось споро.
Институтсткое издательство имело ротапринты. Сам процесс печати книг сначала включал фотографирование станиц, выполненных на высококачественной мелованой бумаге с синими рамками, обозначающими поля. Фотографии проецировались на цинковые формы со светочуствительным покрытием и перфорацией по краям. Эти формы закрепляются на роторах печатной машины. При вращении на первом полуобороте на форму накатывается краска, на втором полуобороте форма останавливается и на какой-то момент прижимается к стопке бумаги, осталяя отпечаток. При цветной печати цикл повторяется столько раз, сколько цветов содержит иллюстрация при цветоделении. Вее тонкости этого процесса Веня изучил ещё когда работал в этой типографии резчиком бумаги после сдачи экзаменов в университет.
Заведующая редакцией, Елена Сергеевна была женщиной худой и крайне нервной. Любые несогласия авторов воспринимались ею, как личная обида. Да и кто такой автор? – Проситель, который должен молча стоять и внимать. Просьбы автора? – Какие ещё просьбы, когда есть инструкция. Она облечена полномочиями принимать решения, которые и определят судьбу любого автора, если он, конечно, не академик или директор института.
Когда Веня принёс рукопись книги объёмом около тысячи страниц, Елена Сергеевна всплеснула в ужасе руками:
– Это просто невозможно!
– Но Учёный совет одобрил рукопись в полном объёме, вот выписка, – Веня положил на стол соответствующий документ.
– М-м-м... Хорошо, напечатаем в двух томах. А как быть с обложками? У нас нет штатного зудожника.
– Может Вы что-нибудь посоветуете, у Вас такой большой опыт, – подольстил Веня.
– Что ж, наши сотрудники часто прибегают к услугам художника Полянского, он работает в университете, Но это уже за Ваш счёт.
Веня был согласен на всё. Обложки обоих томов получились впечатляющими, услуги художника терпимыми, и вскоре две пухлые стопки рукописей легли на стол заведующей издательством.
– Что это? – в знакомом ужасе она воздела свои худые руки.
– Рукопись, – коротко ответил Веня.
– Но наши машины не пробьют скрепками такую толщину. Максимум двести страниц. Половину придётся убрать, – отрубила Елена Сергеевна голосом, не терпящим возражений.
Веня упал духом. Можно было что-то отстаивать, торговаться, но время сейчас решало всё. Если работа издательства с этой книгой притормозится, начнётся работа с какой-то другой книгой из сформированной очереди, и венина книга будет отодвинута на неопределённый срок, а это уже катастрофа. Тем более, что книга внеплановая, и отношение к ней не самое уважительное. Другие годами стоят в очереди.
Что означает сократить рукопись вдвое в эпоху, когда рукопись печатается на машинке? Все фрагменты текста связаны нумерацией страниц, рисунков, формул, таблиц и цитируемых источников. Это означает, что убирать главы или подразделы из середины равносильно перепечатыванию значительной части рукописи, поэтому проще всего убирать с конца. В первом томе, посвящённом методам расчёта физических полей, Веня убрал главы по расчётам тепловых полей и упругих напряжений. Во втором – главы по электронной оптике в нестационарных и отклоняющих магнитных полях. Уложился. Двухтомная монография в мягкой обложке тиражом в триста экземпляров вышла в октябре 1986 года. Вражеская книга появилась на прилавках к середине следующего года. Четыре автора породили труд объёмом почти вдвое меньше одного вениного тома. Это была заслуженная победа.
Встречи с КГБ
Аббревиатура «КГБ» одним внушала страх, другим брезгливость, третьим уважение, четвёртым ненависть. Она мало кого оставляла равнодушным, даже тех, кто сторонился всякой политики и считал себя ни в чём не виноватым. Все понимали, что телефоны прослушиваются, когда надо. Вопрос в том, что ты не всегда догадываешься, когда кому-то неведомому надо тебя «проконтролировать».
Во время работы у Свиньина неприятность случилась с Володей Крикливым. Он принёс Вене почитать книгу о сравнении экономических моделей капитализма и социализма. Казалось бы, и что такое? Ньюанс был в том, что книжка напечатана в Париже. Значит, в ней могли быть неверно раставлены акценты. Впрочем, Веня этой книжки не увидел, поскольку читал в это время лекции. Володя пошёл обедать, а книгу оставил в ящике своего стола в непрозрачном пакете. Когда вернулся из столовой, увидел, что его книгу взахлёб читают сотрудники лаборатории. В это время в комнату входит молодой коммунист Сергей Кузнецов. Немного послушав, он заявляет:
– Эту вражескую книгу я изымаю и отношу в компетентные органы.
Примечательно, что книгу ему отдали молча, и никто из присутствовавших не выразил недоумения или возмущения. Володю же потом ещё год еженедельно приглашали в КГБ на «профилактику», он был вынужден уволиться из лаборатории, хотя более серьёзных последствий этот случай, кажется, не имел.
В первый раз общение с сотрудником КГБ у Вени произошло в годы работы в НФ ИТМиВТ. На десятилетие выпуска из университета ребята съехались из разных концов страны. Зафрахтовали теплоход, отдыхали на одном из островов Обского моря. Кто-то завёл разговор о популярности Высоцкого, и Веня, будучи большим поклонником этого барда, сообщил, что у него есть все тексты его песен на компьютерной магнитной ленте. Переписав приятелю эти тексты, Веня быстро забыл об этом, но через полгода его пригласили в первый отдел института. Дверь напротив окошечка сотрудницы этого отдела не имели ни номера, ни надписи, и сотрудница указала не неё пальцем, когда Веня пришёл.
Открыв дверь, он увидел молодого парня со спортивной фигурой, короткой стрижкой, в костюме, при галстуке, с открытым лицом и доброжелательной улыбкой. В нём почему-то сразу угадывался сотрудник КГБ, каким их изображают в советских фильмах. Сотрудник после короткой беседы о жизни, погоде, атмосфере в лаборатории, призванной расслабить собеседника, задал неожиданный вопрос:
– Какие материалы Вы передавали своему знакомому Адигамову?
Веня опешил, пытаясь вспомнить, кто такой Адигамов. Слово «материалы» в таком контексте имеет зловещий смысл, однозначно ассоциируемый с прилагательным «шпионские». Не найдя подходяцей ситуации позиции, он пробормотал:
– Какие материалы? Да у меня и материалов-то никаких нет. В прежней организации у меня были работы с миноборонпромом и вторая форма допуска, но это было давно, а здесь я занимаюсь пакетами прикладных программ, и никаких материалов быть не может в такой работе.
– А на магнитных носителях? – напирал КГБист.
– Ах, это... – облегчённо вздохнул Веня. – Передавал тексты песен Высоцкого, но ведь он не запрещён, как мне кажется.
– Он не запрещён, – подтвердил сотрудник, – но Адигамов передал эти тексты другим, а те стали использовать государственные компьютеры, чтобы печатать их, переплетать и продавать на рынке, нанося государству значительный ущерб.
– Я-то тут причём? – развёл Веня руками. – Я на служебных компьютерах не печатаю и ничего не продаю. Нет необходимости, поскольку на своей домашней машинке для себя лично собрал коллекцию текстов песен любимого барда и поэта.
– Так-то оно так, – гнул свою линию сотрудник, – для Вас криминала тут нет, но Вы должны написать объяснительную на имя начальника КГБ области с указанием, где взяли эти тексты на магнитной ленте.
Вене казалось, что он достаточно легко выпутался из этой истории, написав, что тексты переписал с ленты общего пользования на ВЦ. Лента эта для временного хранения файлов, потому текстов там давно уже нет, и установить, кто именно записал их туда, не представляется возможным. Похоже, было не так просто выпутаться из историй с КГБ. Гражданин, попавший в соответствующий реестр, попадал под более пристальное око, чем остальные. Выяснилось это довольно скоро.
Для совершенствования французского языка Веня, занимавшийся переводами французской поэзии, стал посещать французский клуб Дома Ученых. После второго посещения клуба завлаб отвёл Веню в сторону и сообщил, что в институт поступил запрос: «Кто такой Петров, и почему он интересуется контактами с иностранцами»?
В ту пору, когда Веня работал в Институте математики, в ИЯФ приехал сотрудник из физического института ГДР, Питер Райхерт. Его интересовали методы оптимизации параметров мощных источников электронных пучков. Коллеги сообщили немцу, что специалист в этой области работает рядом и дали венин телефон. Поскольку Веня работал по закрытым темам оборонной промышленности, его комната находилась в особом секторе института, куда нужен отдельный пропуск. Прежде всего, Веня запросил в первом отделе разрешение на беседу с иностранцем, хотя и «нашим», демократом. Разговор происходил на лавочке перед институтом. Погода прекрасная, кругом клумбы с цветами и птичья трескотня. Питер быстро выяснил для себя, что Веня именно тот специалист, который ему нужен, поэтому беседа продолжилась дома у Вени, который показывал немцу свои старые отчёты. В заключение, немец выразил желание пригласить хозяина к себе в институт на пару месяцев для установления более тесных научных контактов.
Веня, которого не раз уже пытались пригласить в разные, вполне демократические страны, но ни разу так и не отпустили, сказал уклончиво:
– Знаете, Питер, у нас такая бюрократия. Если Вам с первого раза не ответят, будьте понастойчивей, может, и получится.
Прошли ещё три месяца, и Ходунов пригласил Веню в кабинет директора, хотя в этот день они уже встречались в отделе. В кабинете стояла прохладная тишина, плотные портьеры создавали сумрак. Директор и Веня стояли по разные стороны массивного стола. Ходунов долго молчал, потом повернулся лицом к окну и сказал:
– На Ваш счёт пришёл запрос из Германии. Ознакомьтесь, пожалуйста с телеграммой, которую администрация послала в ответ.
Веня взял в руки бланк международной телеграммы и прочёл: «В ответ на ваш запрос прислать сотрудника Петрова В.Н. для организации совместных научных работ сообщаем, что, в связи с длительной командировкой означенного сотрудника, удовлетворить вашу просьбу не представляется возможным».
– В чём же дело? – спросил Веня.
– Да зачем Вам эта Германия? Чему Вы там можете научиться? У нас своих прекрасных городов хватает. Берите командировку, поезжайте хотя бы в Ленинград, по музеям походите.
– Кажется, меня приглашают не для того, чтобы я у них чему-то учился, а затем, чтобы я их научил.
– Бросьте Вы. Меня, пока я академиком не стал, тоже никуда не выпускали, поскольку доступ имел к оборонным темам.
– Я и не переживаю, – сказад Веня со вздохом.
Переаттестация
В застойные годы в стране практически ничего не происходило, а если и происходило, то контролируемые партией пресса, радио и телевидение не пропускали ничего, что могло бы возбуждать терпеливый советский народ. Цены были стабильные, народ безмолствовал. С появлением перестройки и гласности изменения становились всё заметнее, но это касалось, главным образом, общественных процессов, Академия наук оставалась неколебимой твердыней, последним бастионом. Первым заметным изменением в ней было появление новой тарифной сетки. Вместо прежних двух научных должностей – младшего и старшего научного сотрудника – вводились новые должности ведущего и главного, помимо простого инженера, старшего и главного появилось деление инженерных должностей на категории. Всем было понятно, что финансовые потоки, питающие науку, остались прежними, поэтому никому не следует ожидать немедленного прибавления к зарплатам. Остаётся формальная процедура переаттестации сотрудников на более подробную сетку, но это порождает и робкие надежды на какие-то перспективы в будущем.
Для переаттестации сотрудников института была создана специальная комиссия, в которую вошли, большей частью, руководители подразделений. По не совсем понятной причине, в эту комиссию включили и Петрова. В целом, он был доволен, потому что, заслушивая отчёты научных сотрудников и технического персонала, он узнал много для себя нового не только о конкретных сотрудниках, но и обо всех направлениях деятельности института. Самыми интересными ему показались два эпизода.
В Институте математики уже семь лет существовала группа, возглавляемая доктором наук Варварой Степановной Широковой. Группа это была небольшая – всего пять сотрудников, а занималась она... измерением тяжести теплоты. Когда Веня из отчёта руководителя услышал название этого научного направления, он решил, что ослышался. Из реакции многих других членов комиссии было видно, что и они того же мнения, поэтому Варвару Степановну попросили пояснить более подробно, в чём же заключается, собственно, проводимая научная деятельность. Оказалось, если на точных весах взвесить, скажем, утюг, а затем нагреть его до высокой температуры и затем снова взвесить, разность показаний весов по оценкам Неймарка составит около трёх тысячных процента, до данным Михельсона это будет уже пять и семь тысячных, у Салливана – восемь и шесть сотых.
– У нас разработана собственная, оригинальная теория, объясняющая этот эффект, – продолжала руководитель гравиметрической группы. – Оригинальной является и методика измерений.
– В чём же оригинальность? – перебил вдохновенную речь скептически настроенный член-корреспондент Нифанов.
Скептической оттенок вопроса лишь подогрел энтузиазм Варвары Степановны. Она гордо подняла голову, как бы упрекая непонятливого чистого математика, далёкого от понимания глубинных тайн природы:
– Наши результаты, в отличие от зарубежных коллег, дают самую высокую точность измерений. Парадокас заключается в том, что, не имея достаточного финансирования, мы проводим измерения на относительно недорогих весах восьмого класса точности, зато делаем очень много измерений и проводим их статистическую обработку самыми передовыми математическими методами, что и позволяет достичь рекордной точности в оценке эффекта. Об этом мы докладывали прошлым летом на международной конференции в Осло.
– И что же, Вы все семь лет взвешиваете один и тот же утюг? – продолжал упорствовать в своём непонимании Нифанов.
– Ну, почему же только утюг, мы пробовали и другие предметы, – нисколько не смутившись, парировала Варвара Степановна.
При тайном голосовании комиссия решила, что семь лет гравиместрических экспериментов для Института математики вполне достаточно, и группу упразднили. Куда после этого делись экспериментаторы, никто толком не знал. Никто об их существовании не знал и до этого. Может быть, в этом и проявляется польза таких комиссий.
Второй персонаж запомнился гораздо больше, хотя с первого взгляда никто бы этого не мог предположить. Николай Огузков, под стать своей фамилии, был человеком некрупным и, можно даже сказать, невзрачным. Покатый лоб, крупные залысины, мелкие глазки-буравчики, – в общем, лицо типичного человека из народа, не обезбраженное излишками интеллекта. Однако, чувствовалась во всей его фигуре суровая уверенность в своей правоте. Такое случается, когда человек делает простую работу, не требующую сложного психологического выбора. Был он на ставке инженера, а по новой тарифной сетке претендовал на инженеры первой категории.
Когда председатель комиссии попросил кратко описать характер выполняемой работы, Огурков одёрнул пиджак, обвёл взглядом оценивающую его деятельность комиссию и твёрдо заявил:
– Попрошу членов комиссии, не имеющих допуска к секретным работам, покинуть помещение.
Как ни странно, примерно треть седовласых математиков, докторов и членов-корреспондентов покорно встала и с виноватым видом вышла из конференц-зала.
– Из Вашего представления, Николай Иванович, не совсем понятно, в каком подразделении Вы работаете, и кто Ваш начальник? – тихо спросил председательствующий.
– А нет такого подразделения, – спокойно отчеканил Огузков, – и подчиняюсь я непосредственно директору института.
Наступившая в зале тишина свидетельствовала, что комиссия заинтригована и ждёт пояснений.
– На свою должность я поставлен областным управлением КГБ и отчёт держу только перед этой государственной структурой, а работа моя состоит в том, чтобы предотвращать, – он поднял многозначительно вверх указательный палец правой руки, – возможные утечки служебной информации из института, в том числе и по компьютерным сетям.
С одной стороны, этой информации присутствующим вполне хватало, чтобы осознать всю важность работы Огуркова, но всех крайне заинтересовало, какими именно методами проводится такое предотвращение. Тень тайны витала над креслами пустого конференц-зала, поскольку комиссия сидела за длинным столом президиума, а в зале находился только один человек, но стоил он, судя по его словами, многих.
Доктор Смирнов всё же отважился спросить:
– Скажите, Николай Иванович, а что конкретно Вы делаете своими руками и, так сказать, головой? Это разработка аппаратуры, средств защиты информации, измерения?
– Я лично спаял плату, – прозвучал ответ.
Конечно, все математики когда-либо видели платы, возможно, по телевизору, а некоторые даже держали в руках, но информации было явно недостаточно, чтобы принять решение о первой или второй категории. А ведь есть и третья, хотя для человека с такими полномочиями она, очевидно, не подходила.
– Плату, это хорошо, но какова её сложность? Какая для этого требуется квалификация? Вы её сами придумали, сколько в ней, например, транзисторов или чего там ещё?
– Зачем сам? Схему прислали из министерства. Из Москвы. В такой работе самодеятельность противопоказана, есть инструкция, – с оттенком значительности протянул Николай Иванович.
Поскольку ясности такое объяснение комиссии не прибавило, поступило предложение провести группу членов комиссии на рабочее место Огуркова и показать результаты деятельности наглядно. Вот тут Веня, который считал, что знает все закоулки института, к своему удивлению, увидел совершенно незнакомую дверь, мимо которой многие годами проходили, не замечая, поскольку полагали, что это подсобная каморка, в которой хранят швабры и тряпки.
Наивные люди. Дверь, конечно, неприметная, потому что покрашена серой краской под цвет стен, но дверь была стальная, а вместо замочной скважины на ней красовался кодовый замок с колёсиками.
– Попрошу отвернуться, – приказал Огурков и набрал код.
Открытый дверной проём давал обзор совсем небольшой комнатки, в которой из предметов мебели помещался стол и стул. На столе водружён телефон из чёрного пластика с наборным колесом и видавший виды небольшой магнитофон «Астра». Между ними находилась плата размерами семь на пять сантиметров, содержащая четыре транзистора и некоторое количество конденсаторов и резисторов. С двух сторон платы грубо припаяно по паре проводов, одна пара шла на телефон, другая – к магнитофону. Радиолюбители называют такой непрофессиональный способ пайки «на соплях». Однако внимание членов комиссии было сосредоточено не на этом убогом устройстве. На их лицах явственно читалось: «Так вот какая сука нас всех подслушивает! Всех, в том числе и директора».
Когда все вернулись в конференц-зал, Огурков был удалён и началось обсуждение.
– Кто из вас, уважаемые коллеги, был его прежним начальником и мог бы дать квалифицированную оценку деятельности товарища Огуркова, – спросил председатель.
Встал начальник вычислительного центра института:
– У меня он работал. Я поручил ему обслуживание простейшей мини-ЭВМ «Электроника». По моему убеждению, квалификация Николая Ивановича не дотягивает до требований к должности простого инженера. Иначе говоря, он – человек, технически неграмотный.
Председатель комиссии подвёл итог:
– Не переживайте, коллеги. Решение комиссии является для директора лишь рекомендательным, голосование проводится тайное, так что голосуйте смело и непредубеждённо.