Из давней беседы моей с Ренатой Муратовной Литвиновой
– Готовы ли вы встретить старость?
– Ну а как, куда мне деваться. Я её встречаю.
– Не знаю, люди находят выходы...
– Покончить с собой, нет, я не собираюсь кончать с собой.
– Ну вот, кстати, вот то, что вы так были запарены темой Тонатоса, может, это потому, что с Эросом как-то не складывалось?
– Вы знаете, в какой-то момент моей жизни, наверное, эта тема не так стала сильно для меня остра. Это период какой-то молодости, когда нужно ею интересоваться. Но сейчас в этом моменте я спокойнее. И поэтому у меня нет какой-то невостребованности в этой, как сказать, как-то вот комплекса или чего-то. Человек требует только любви, мне кажется. Всем не хватает только этого.
– И какой любви вы хотите, вы же зрительской любви не хотите, вот любви масс, вы же живете в достаточно узком социуме киношном, важно, что говорят…
– Все равно у меня единственная мотивация, что ты все делаешь для близких, для тех, кого ты любишь.
– Но вы же не делаете ленту для близких и для тех, кого вы любите?
– Секундочку. Нет, все равно ты делаешь для себя. Потом ты имеешь в виду своих любимых, чтобы они тебя одобрили. Мне кажется, все равно ты делаешь для них. А если это нравится еще и публике, то это уже отдельное дополнительное счастье. Но я не могу просчитать то, что понравится публике, поймите.
В том же Голливуде считают-считают, но даже самые грандиозные блокбастеры проваливаются, а какие-то там маленькие картины собирают большие кассы. Это нельзя просчитать.
– Ну, некоторые люди не просчитывают. Вы знаете, тот же Балабанов, которого мы упоминали, он тоже маргинал, так же как вы, и тоже, в общем, такой…
– Ну, маргинал, дело в том, что они, маргиналы, они и делают тенденцию. Они и ведут потом за собой большинство.
– Вы ведете большинство куда-то?
– Я говорю про маргиналов, а вы меня туда причислили.
– Вы не считаете себя маргиналом?
– Ну, хорошо, вы меня считаете маргиналом, я согласна с этим.
– Нет, нет, это был вопрос. Вы себя не считаете маргиналом?
– Я вообще, кстати, не анализирую, кто я в этом смысле.
То есть я вот такой вот автор, который сидит в своей нише и доволен вот этим своим местоположением.
– Нет, но вы прежде всего автор проекта под названием «Рената Литвинова». Вы сами говорили, что…
– Понимаете, это ваше частное мнение об этом, обо мне.
– Нет, я позволю себе процитировать вас. Вы сказали, что вы над собственным имиджем работаете гораздо больше времени чем, допустим, над литературой и над написанием сценария.
– Неправда, я никогда не делала таких заявлений.
– Это значит злые журналисты вам приписывают все время.
– Вы знаете, у меня и сейчас вот даже несколько было случаев, мне не дадут соврать, я открываю журнал или вижу себя на обложках каких-то жутких изданий с кривой физиономией. Я читаю интервью, которое я никогда не давала. Я не могу дозвониться даже до главного редактора. Но вот такие вещи, у нас так страна устроена, что ты не защищен от прессы, и если даже они сочинили, да, это, то они заплатят какой-то крошечный штраф, а что они напечатали, твоя репутация никого не беспокоит. Но я никогда не давала этих интервью, никогда не делала таких заявлений.
– Ну очень хорошо, что у нас сейчас интервью как бы телевизионное, вы не сможете отказаться от того, что вы сегодня произнесли, я надеюсь, и не будете отказываться. Я считаю, что вы произнесли достаточно для того, чтобы вот, ну, поставить вам тот диагноз, который поставил Дима Быков, который вами восхищается.
– В отличие от вас. Дима – очень талантливый человек, я его тоже очень люблю.
– В отличие от меня, опять же.
– Но я не читала ваших повестей, стихов и статей.
– Так, может, оно и хорошо. Ну что ж, я смотрел ваши фильмы. Я пожелаю вам, чтобы вы действительно избавились от вот этих заморочек с темой смерти и чтобы новых не обрели, чтобы все у вас было…
– Мне кажется, наоборот, твои комплексы, они тебя двигают куда-то, и наоборот, надо минусы превращать в плюсы.
– Хорошо. Тогда я пожелаю вам успешной работы над вашими комплексами, по развитию их и совершенствованию, чтобы ваши комплексы были столь же совершенны, как имидж Ренаты Литвиновой.
– Спасибо большое.
Из упомянутого в нашей беседе диагноза Дмитрия Быкова (ровно 10 лет назад написано):
Я не буду тут пересказывать ее биографию, которой, в сущности, почти и нет: родилась в 1967 году, в январе (а я, кстати, в декабре, очень приятно), росла без отца, названа в честь дяди Рината, мать — врач. Что важно: дома была медицинская энциклопедия, и Литвинова с детства любила слушать прилагавшиеся к ней гибкие грампластинки с записью шизофренического бреда. Не зря шизофрения превратилась в литературный миф, считается чуть ли не обязательной спутницей гениальности; сразу скажем, что в девяти случаях из десяти нас не ждет никаких открытий, но шизофрения, пожалуй, единственная душевная болезнь, позволяющая свихнуться со знаком «плюс».
Шизофреники бредят бескорыстнее, веселей, слова у них ставятся не в линейку, а под углом, как у , и особенно прелестны мгновенные и внезапные перескоки с предмета на предмет, композиционные ходы, до которых рациональный ум не додумается. Литвинова именно тогда научилась своим точным и неправильным словесным конструкциям — именно точным и именно неправильным: «После родов у меня в теле имеются жирные моменты»… Скажи иначе — и будет непохоже, общо. Или знаменитое «все в мире так закрючковано»… Про человека, который одновременно с Литвиновой сделался символом и знаменем отечественной молодой кинематографии,— про Охлобыстина, конечно,— сценарист Александр Александров замечательно сказал: «Он сошел с ума на имитации сумасшествия». У Литвиновой иначе — она привила его себе, как врач прививает чуму для изучения симптомов; и ее сдвинутая речь стала для сдвинутой реальности девяностых годов так же адекватна, как платоновская для двадцатых. Литвинова продемонстрировала на себе все болезни эпохи — но, разумеется, никогда не отдавалась этому эксперименту до конца. Зачем она все это делала? Ну это был такой, если хотите, наш ответ прагматизму и обогащению, наш голос непродавшихся и незарабатывающих, демонстративно отстраненных на грани аутизма. Наша попытка самоутверждения маргинальных. Вы вот так, а мы вот так. Мы никогда не будем делать того, что некрасиво, а если нам предлагается жить некрасиво, мы умрем. Во времена, когда затаптывали слабых и безумных (а в девяностых это было, нечего кривиться), мы демонстративно будем слабы и безумны. Этой слабостью и безумием мы вас покорим, и вы будете нам ножки целовать.