Саратов. 1941-1942 г.г.
Как я уже писала, моя мама, Александра Владимировна Коваленко, оставила мемуары. Продолжаю публиковать отдельные выдержки из её записок.
Летом 1941 г. Коваленко Аля вместе с другими абитуриентами поступала в Саратовский Медицинский Институт (СМИ). Когда ребята пришли узнать отметки за сочинение, всех неожиданно пригласили в Павловскую аудиторию и сообщили о том, что в институт зачислены все, независимо от результатов экзамена, а остальные экзамены отменяются. Абитуриенты были очень рады!
Мама пишет:
Война только началась, наша армия несла чудовищные потери. Нас, студентов, готовили по сокращенной программе, чтобы как можно быстрее можно было пополнить ряды медиков на фронте. Вместо положенных 5 лет, курс обучения был сокращён до 4 лет, поэтому многие предметы проходили «галопом по европам». Однако надо отдать должное нашим учителям, и в первую очередь преподавателям клинических дисциплин – они сумели вложить в наши легкомысленные головы основное, чем должен руководствоваться врач: «Не навреди, но помогай, чем можешь!»
Время было тяжёлое: война только началась, а по улицам сплошным потоком шли беженцы, то есть «эвакуированные». Они толпами надвигались с двух сторон – с вокзала, с поездов, и с Волги, с прибывающих с юга и севера пароходов. В течение нескольких дней цены на базарах подскочили и начали возрастать в геометрической прогрессии: если в довоенное время молоко стоило 8 копеек за литр, буханка хлеба – 12-15 копеек, масло – 1р. 50 коп.- 1 р. 80 коп. за килограмм, то к концу сентября эти продукты стоили десятки, а то и сотни рублей. Меня потрясла цена на топлёное масло – 1 кг стал стоить 800 руб., а потом и 1000 руб. Магазины опустели, а на базар с нашими грошами ходить было просто смешно. Стало голодно. Появились распределители: жителям выдали продуктовые карточки, которые регулировали не спрос, а предложение. Так, по карточке полагалось получить 1 кг хлеба в день, 0.4 кг масла в месяц, сколько крупы – не помню. И это было всё – больше ничего! Надо было как-то выкручиваться.
Наступила зима. В помещениях не топили, электричества в домах не было. Вскоре начались ночная бомбёжка Саратова, и нужно было строго соблюдать маскировку (благо, что электричества не было!) К тому времени мой племянник Андрюшка подрос и даже научился ругаться. Во время бомбёжки он вставал в своей кроватке во весь рост и плача, говорил: «Неньцы гады!» Обычно бомбили ночью, в самый сон, с завидной регулярностью.
Заниматься приходилось при коптилке, которая заменила нормальное освещение; она расходовала минимальное количество керосина.
Мастерили коптилку так – в пузырёк наливали керосин, в него опускали фитилёк – скрученную вату или ленточку из марли. Верхнюю часть фитилька выводили над горлышком и зажигали. С таким освещением мы прожили всю войну.
Жить, однако, было весело – а всё потому, что мне было 17 лет, и каждый день таил в себе что-то новое и обещал хорошее. Это бесшабашное состояние присуще только молодости, только им можно объяснить вспышки веселья, которые посещало нас с моей новой подругой Ирой довольно часто и некстати.
Небольшой запас носильных вещей обменивался на хлеб, молоко, крупы, картошку. Мама корпела у швейной машинки, перешивая старые вещи. Она шила в основном детские вещи: платья, костюмчики, зимние пальтишки и шапочки; мастерила она даже кукол. Потом всё это на базаре (Пешке) она продавала или обменивала на съестное. На мне лежала уборка квартиры, стирка и уход за маленьким племянником Андрюшкой, который родился в 1941 г. у моей старшей сестры Гали. Он был маленьким и нуждался в хорошей пище, поэтому лучшие куски, конечно, доставались ему. Галя работала участковым врачом в 3-й районной поликлинике. У неё был сложный и даже опасный район – Глебучев Овраг и Затон.
Врачей не хватало, поэтому ей частенько приходилось обслуживать соседние участки. Особенно трудно было зимой, весной и осенью, когда дорога портилась, а дни становились короткими.
Мы начали заниматься огородами. Гале летом 1942 г. выделили участок под картошку – кусок целины в районе теперешнего посёлка Солнечный. Добираться туда нужно было 5-6 км пешком от 5-й Дачной, до которой ходил один-единственный трамвай.
Сажали мы только картошку, другие овощи сажать было бессмысленно из-за воровства. Когда картошка созревала, её по очереди начинали караулить. Дежурство начиналось вечером, когда темнело. Дежуривших было 4 или 5 женщин. Сторож галантно уступал нам свою хибарку, а сам устраивался в проходе. Сторожка была сколочена из старых и гнилых досок, щели между которыми были заткнуты пучками травы. Мы все по очереди обходили по периметру картофельное поле, в случае необходимости нужно было звать остальных на помощь. Мы выполняли задание с великим старанием, но в ту ночь посторонние на поле не появились. Утром, накопав своей картошки, с тяжёлой ношей я отправилась домой. Меня грела мысль о том, что домашние встретят меня с распростёртыми объятиями меня и смогут удовлетворить голод, притом овощем, выращенным собственноручно.
Шёл второй год войны, и фашисты отхватывали всё новые и новые территории от нашей бедной России, измученной революцией и гражданской войной, голодом, раскулачиванием крестьянства, политической и экономической изоляцией.
На втором курсе у нас началась сестринская практика. Меня и мою подругу Иру прикрепили к нейрохирургическому эвакогоспиталю № 1776. Он расположился в здании общеобразовательной школы, в которой в своё время учились мои старшие братья.
Работа в приёмном покое. Это была угловая комната площадью около 30 кв. м. Вход в неё пробили со стороны улицы Вознесенской. Машины подвозили раненых с передовой,
на носилках их вносили внутрь, где они прямо на полу дожидались своей очереди – их осматривали врачи, с них снимали бинты, проводили санобработку в соседнем помещении и только после этого транспортировали на верхние этажи.
Необходимо подчеркнуть, что я была очень чувствительна к виду крови, гноя и человеческих страданий. Ещё до этого, когда на занятиях в институте нас знакомили с десмургией (накладыванием повязок) и обработкой ран, я при всём честном народе падала в обморок. Это было унизительно и стыдно: пока все с интересом разглядывали кровь и гной, хлынувшие из вскрытого абсцесса, я … лежала без чувств. И вот с большой опаской, в ожидании неуместного обморока я ступаю на плиточный пол приёмного покоя. Нам тут же поручают освободить от бинтов солдата на носилках, который только что поступил и ожидает врачебного осмотра. Весь персонал приёмного покоя сбился с ног, так как в этот день поступила большая партия раненых, которые не подвергались обработке в ППГ (Полевой подвижный госпиталь), а с передовой сразу же отправлялись в Саратов. Наш солдат, по-видимому, всё-таки успел побывать в ППГ, так как на нём была сплошная гипсовая «повязка» - от пальцев ног до шеи. Повязка заскорузла от гноя, крови, испражнений и земли. «Хозяин» этой повязки подавал признаки жизни, глаза его молили о пощаде. У него были множественные ранения и переломы с повреждением спинного мозга. И вот мы с Ирой начали освобождать его от грязной, вонючей, гнойной скорлупы. Я молила Бога, чтобы он не дал мне упасть в обморок, и, наверное, он меня услышал. Ни в тот раз, ни позже у меня не было и намёка на подташнивание и потерю сознания. Мы с Ирой долго возились с нашим подопечным, стараясь как можно бережнее отнестись к его истерзанному телу. Мы работали специальными громадными ножницами с утолщёнными и закруглёнными концами, которые не позволяли повредить тело под повязкой. Аккуратно, слой за слоем мы срезали бинты и наконец, часа через четыре мы вздохнули с облегчением - раненый был освобождён от повязок, вручную обработан спиртом и дезсредствами и переправлен наверх в распоряжение хирургов. Пока мы копались, дежурные врачи через медсестёр приёмного покоя торопили нас и упрекали за медлительность. Но это была не медлительность, а просто неумелая работа.
Вскоре госпиталь был заполнен до отказа, в приёмном отделении помощь была больше не нужна, и мы приступили к выполнению сестринских обязанностей на втором этаже. Больные лежали в бывших классах и в большом зале, куда выходили двери шести классов. Здесь же была и манипуляционная, и автоклавная. Вначале нам поручили зал, где почти впритык друг к другу стояли койки с ранеными, всего около 40 коек. В основном это были люди с повреждениями конечностей и стволовых нервов. В наши обязанности входило делать перевязки – с десмургией (искусством накладывания разнообразных повязок) мы были знакомы, но все её премудрости мы познавали уже здесь, на этом обширном поле действия.
Хирурги. Ведущим хирургом госпиталя был Яков Лукьянович Коротков, который после войны какое-то время работал главным хирургом области. Это был невысокий нервный человек с полуголым черепом и короткой левой ногой. Во время операций его нервозность невольно передавалась присутствующим, и поэтому наблюдать за ходом работы было сложно, и не очень хотелось. В случае ошибок со стороны подчинённых Яков Лукьянович терял самообладание, кричал и даже топал здоровой ногой. Но ему всё прощали, так как знали, что он несёт колоссальный груз ответственности за жизнь подопечных.
Консультантом госпиталя был профессор кафедры оперативной хирургии Сергей Хрисанфович Архангельский. Он отличался кротостью нрава и невозмутимостью. Наверное, только благодаря таким его добрым качествам в те фиксированные дни, когда он приходил оперировать, наступало какое-то расслабление, мир и покой несмотря на то, что в эти дни оперировали самых сложных, а порой и безнадёжных больных. Мне довелось стоять за операционным столом и ассистировать Сергею Хрисанфовичу. Я никогда не забуду тот день, когда я наравне с таким маститым хирургом мыла руки перед операцией по всем правилам, надевала стерильное бельё и резиновые перчатки. На операционном столе лежал раненый в необычной позе – животом вниз. Предстояло извлечь из поясничного отдела позвоночника осколки снаряда. Осколки давили на спинной мозг и нервные стволы, отчего он постоянно испытывал боль и онемение конечностей. Положение ухудшилось, боли не давали покоя ни днём, ни ночью. На операционный стол он лёг очень активно, и когда ему сказали, что операция будет проходить без наркоза ввиду необычности его позы, он и на это согласился без колебаний. Наркоз в то время состоял в следующем: на лицо больного надевали «намордник» из марли, на который из флакона вручную капали эфир.
Началась операция. В операционной ране показались кусочки окисленного почерневшего металла, которые уже начали инкапсулироваться. После удаления одного из осколков началось сильное кровотечение, операционное поле покрылось кровью, что мешало хирургу. Чтобы продолжить удаление осколков, нужно было видеть их, но этому препятствовала всё прибывающая кровь. Тогда специальных отсосов не было, пришлось кровь промокать марлевыми салфетками. Эту обязанность поручили мне. Очередная салфетка моментально промокала, и её приходилось менять. Так продолжалось бесконечно долго, пока операция не была закончена. Сергей Хрисанфович сделал мне замечание, ему показалось, что прикладываю слишком большое усилие при сборе крови. Но это ему только показалось: Я всё делала осторожно и молила Бога, чтобы кровь остановилась, а операция скорее благополучно закончилась. Сколько она длилась, я не помню, мне казалось, что она продолжается вечность. Когда всё было закончено, наложили швы и повязку, Сергей Хрисанфович подошёл к изголовью и пожал оперированному руку. Нас всех потрясло мужество этого человека и великое терпение, которое он проявил. Положение его было не смертельным, однако считать, что он будет абсолютно здоровым человеком, не приходилось, поскольку были удалены самые крупные осколки, и в любое время могли быть осложнения.
Один случай. Расскажу ещё об одном случае, который сейчас вспомнился мне так живо, как будто это было вчера. В госпитале была палата раненых в голову. Там были люди с различными параличами и парезами конечностей, а были и внешне как будто здоровые люди, только голова забинтована. Среди последних обращал на себя внимание юноша с внешностью казаха. Небольшого роста, весёлый, озорной, с детским, без мужской растительности лицом, подвижный как ртуть, он охотно выполнял все просьбы лежачих больных. Он пользовался особым расположением и персонала госпиталя и товарищей по несчастью. В стационаре он находился не менее 3-4 месяцев, его готовили к операции – оказывается, у него в мозгу был громадный осколок. И вот однажды, когда мы с Ирой были заняты перевязкой раненых в самой большой палате, на этаже послышались крики, и началась какая-то возня. Это медсестры уговаривали юношу идти в операционную. Он упирался, кричал и всячески отказывался. Многие раненые отпускали шуточки и по-доброму посмеивались. Настроение у всех, включая и этого мальчика, было благодушное. Всем казалось, что и шумит он для того только, чтобы обратить на себя внимание. Но всё же его одолели, уложили на каталку и увезли в операционную. Но вот проходит час два и вдруг из операционной вывозят тело, покрытое простыней с головой. Такого финала никто не ожидал. В палате, где из-за тесноты и скученности вечно стоял гул, наступила гробовая тишина. Никому не верилось, что этот юноша, который недавно веселился и потешал весь этаж, замолк навсегда. Это было настоящее потрясение, не верилось…
Массаж. В госпитале была палата для офицерского состава, где лежали контуженные с поражением слуха и речевого аппарата. Нам с Ирой приказали делать в этой палате кое-какие сестринские процедуры, а главное, общий массаж тела. В этой палате лежали не ходячие, парализованные, у многих были пролежни и атрофия мышц. Приёмам массажа нас не учили, и поэтому мы, как могли, просто поглаживали, поколачивали руки и ноги. Я рассказала об этом маме, и она вспомнила об одном профессиональном массажисте, который после перенесенной в детстве оспы был слепым. договорилась со знакомым профессиональным массажистом. Этот человек после перенесённой оспы был с детства слепым. Он согласился за 2 кг пшена преподать мне уроки своего мастерства. В качестве «модели» для обучения была выбрана парализованная соседка, которой тоже был нужен общий массаж. Каждый вечер в установленный час я приходила домой к этой старушке и под умелым руководством старательно массировала ей руки, ноги, тело. На это у меня уходило около 1.5 часов. Так продолжалось в течение месяца, и после окончания курса лечения старушка начала чувствовать прикосновения и даже шевелить пальцами рук и ног.
Для меня это было великое испытание силы воли. Помню, что мне каждый вечер приходилось стирать и сушить возле печки, а утром гладить угольным утюгом мой единственный белый халат, который после массирования раненых был мокрым от пота от подмышек до карманов. Под халатом была неудобная самодельная кофта-пиджак, сшитая мамой из папиной суконной куртки, и я до сих пор помню ощущение, как швы пиджака натирали подмышки, как струился пот, как я старалась скрыть грязные, потные пятна на халате.
Метод ускорения заживления ран С.Р. Миротворцева. Нам с Ирой предстояло два дня поработать в манипуляционной, где мы поступили в распоряжение старшей сестры. В первый же день нам показали, как происходит процедура подсадки кусочков плаценты под кожу. Этот метод ускорял заживление ран, а предложил его наш профессор, академик Сергей Романович Миротворцев. Под кожу пациента вшивали лоскуток плаценты размером 2Х2 см. Предварительно обработанную плаценту получали из родильного дома в стеклянных банках ёмкостью 1 л. Она содержалась в каком-то прозрачном желтоватом растворе и была готова к использованию. Персоналу оставалось лишь перенести этот лоскуток в «кармашек» под кожей, соблюдая все правила антисептики, и наложить 2 шва. С этой задачей мы справлялись успешно, так как осложнений никаких не было.
Любовное послание. Однажды Ира с загадочным видом вызвала меня на лестничную клетку, где можно было уединиться, и показала мне письмо, которое ей вручил один раненый. Мы начали его читать. Нас поразила высокопарность фраз, из которых складывалось признание в любви к Ире. Удивительнее всего было то, что через сутки я получила точно такое же письмо. Поразила нас старомодность стиля, а также перечисление событий, которые могли произойти с влюблёнными только во Франции. Едва сдерживая хохот, мы узнали в этих любовных посланиях отрывок из романа А. Дюма «Граф Монте-Кристо». Сомнений быть не могло – нас разыгрывали! Однако у нас не было времени, чтобы поддержать эту игру и внести хоть какое-то разнообразие в жизнь обитателей нашего госпиталя.
Практика наша заканчивалась, мы получили письменные характеристики, очень
лаконичные и, как нам казалось, очень сухие и казённые. Наши занятия в институте возобновились.
Послесловие.
…Из 77 госпиталей, составивших госпитальную базу Саратовской области, 31 госпиталь был развернут в Саратове.
… Подводя итог, можно сделать вывод, что тыловая госпитальная база, развернутая на территории Саратовской области сыграла значительную роль в общей системе лечебно-эвакуационного обеспечения Красной Армии. С июля 1941 по июнь 1942 гг. было возвращено в строй 67,5% бойцов, проходивших лечение на базе Саратовских эвакогоспиталей. За второе полугодие 1943 г. – 83,4%, что составило 83430 человек. За первое полугодие 1944 г. – 37,6%. За второе полугодие 1944 г. – 35,1%. За первое полугодие 1945 г. – 41,9%. Итого, средний показатель возвращенных в строй солдат и офицеров составил – 71.14%; возвращено в воинские части – 344325 бойцов).
Послесловие.
… Успешная организация широкой сети эвакуационных госпиталей в первые месяцы войны на территории Саратовской области стала возможной благодаря энтузиазму врачей, инициативе местных государственных, партийных, научных, общественных и хозяйственных организаций. Саратовская область обладала высококвалифицированными медицинскими кадрами, которые были сосредоточены в Саратовском медицинском институте, медицинских училищах и школах города и области, в клиниках и больницах региона. В Саратовской области в 1941 году имелось 2438 врачей, клиники и больницы области располагали больничными койками на 10500 мест. Успех обеспечивала разветвленная сеть коммуникаций, промышленность и сельское хозяйство. Важным условием эффективной работы в данном направлении было то, что Саратовская область не находилась в зоне боевых действий или оккупации.
Уже 24 июня 1941 года в Саратове было образовано Управление местного эвакопункта, которое первоначально открыло 36 госпиталей на 12300 коек. В июне 1941 года Сергей Романович Миротворцев телеграфировал в Генеральный штаб Красной Армии просьбу о зачислении его на военную службу. Через несколько дней С.Р.Миротворцев получил ответ о назначении его помощником начальника эвакопункта, а в конце октября 1941 года – главным хирургом Отдела эвакогоспиталей Саратовской области.