Она говорит: я давно ничего не чувствую, будто все занемело, как после тяжелой пьянки: мир нелепый во мне, раскачивается, распутствует, а я просто сижу на лавке с пустой жестянкой.
Рядом кто нибудь сядет, погреет ледышки-пальцы,
То мальчишка, щеночком ластящийся к теплой шее, тренирующий навык, со слабеньким таким жальцем, пилит взглядом, а глянешь в ответ - весь робеет да млеет,
То серьезный и статный, блеснёт этикета знанием, отдавая мне куртку, расскажет, что секс не важен, лишь бы щи да борщи, и естественно схожесть с мамой, не сдержав осуждение всяких там «дам со стажем»
То свободный, и в стужу пахнущий сладким маем, беспризорный, как я, до любого тепла голодный, мы прижавшись плечами, напьёмся горячим чаем, промолчим за тоску и вечную безысходность.
Она говорит: я давно не горю, не вспыхиваю. Поняла, этот мир не терпит живущих сердцем, у таких расшатываются принципы и психика.
И вот ты тут сидишь. И тянет как по инерции.
Взгляды сцеплены так, что всё в мире теряет четкость,
Расплывается комната, прошлые сны и мысли,
Под ладонью широкой свобода, святая легкость
Я тянусь за ней пальцами, и какие там к черту риски.
Она говорит: я давно научилась уже просчитывать,
Мысли трезвы, и чётки вне зависимости от градуса,
Только ты тут сидишь, мальчик август, весь горько приторный
А все эти расчеты где то в другой реальности
Знаешь там до тебя, в меня кто б ни стрелял, ни целился
Не пробился хребет под титановой оболочкой,
И вот ты тут сидишь, и палишь в две тысячи Цельсия
И все что хочется, просто свернуться у ног щеночком...
Она говорит: я давно ничего не чувствую.
В мире, все что горит, предаётся однажды пеплу.
Посиди тут немного ещё, я тебе посочувствую,
А потом уходи. А то, знаешь ли,
лавочка скоро треснет.