Пока целые отделения больниц переоборудуются под спасение людей, заразившихся COVID-19, а скорая помощь каждый день привозит всё новых и новых заболевших, борьбу со своей болезнью продолжают пациенты онкологических диспансеров. И помогает им в этом специалист, о существовании которого многие даже не подозревают. Психоонколог Татьяна Черноус объяснила, почему её профессия — это важная часть терапии.
— Как пациенты вас находят и с кем вы работаете чаще всего?
— Есть два способа — либо человек обращается сам, либо его ко мне направляет лечащий врач онкодиспансера, в котором я работаю.
Если с пациентами маммологического, гинекологического отделений и пациентами на химиотерапии я чаще встречаюсь в начале лечения, то вот из хирургии люди уже, как правило, после операции. Хирурги — люди не очень разговорчивые, и они не всегда пациенту рассказывают, что это будет за операция. А когда операция уже сделана и пациенты видят последствия, в том числе изменения во внешности, их это пугает.
— С началом карантина режим работы изменился? Как на коронавирус реагируют онкобольные?
— Сейчас ввели масочный режим, и мы принимаем только тех, кому экстренно нужна помощь или нельзя прервать лечение. Для остальных есть онлайн-консультации — это тренд в период карантина.
У пациентов в фазе ремиссии, когда рак отступил, действительно есть страх заразиться. А если говорить о тех, кто сейчас в активной стадии лечения, то онкология в данный момент для них более страшна, это реальная угроза. У страха есть объект — онкопатология, от которой можно умереть. А коронавирус может быть, может не быть, можно им заболеть и умереть или выздороветь. Мои пациенты сконцентрированы на своём заболевании и борьбе с ним.
— С какими вопросами, страхами и сомнениями к вам чаще всего идут люди?
— Когда больной впервые слышит свой диагноз и когда ему прописывают химиотерапию, это часто вызывает страх, шок.
Пациенты после операций боятся, что придётся постоянно носить, например, калоприёмник. После мастэктомии — что будет заметно, что грудь удалена. После химиотерапии — что выпадут волосы и больше никогда не будут расти. Пациентам со стомой (искусственное отверстие для сообщения с окружающей средой и вывода жидкостей. — Прим. ред.) я объясняю, что это не навсегда. Женщинам, у которых удалили грудь, показываю протезы и специальное бельё со вкладками, успокаиваю, что посторонние даже не догадаются. А тем, кто боится облысеть после «химии», — что всё постепенно восстановится, вырастут и брови, и ресницы, и волосы, даже гуще вырастут. Единственный нюанс — отрастают волосы после химиотерапии уже волнистыми. Тревожность — от недостатка информации.
— Бывают ли у вас особенно сложные пациенты? В чём это выражается?
— Сложные пациенты — это те, кто не идёт на контакт. Когда тебя вызвал лечащий доктор, ты приходишь в палату, где лежит молодая плачущая девушка с раком шейки матки, которая уже перенесла операцию и курс химиотерапии, и она говорит: «Спасибо, но я не хочу с вами говорить».
Любая болезнь обостряет наши негативные качества.
Есть просто тревожные, а есть и с явными эгоцентрическими наклонностями — им очень нравится, когда к ним приходят, о чём-то спрашивают. Задают много вопросов и никогда не слушают, что ты им отвечаешь.
Тяжело с теми, которые начитались в интернете, газетах и брошюрах о народных методах лечения и начинают рассказывать мне о том, как вредна и опасна химиотерапия, зато есть чудо-травки, грибы и даже жуки, которых — я лично это видела — ели пациенты. Приходится переубеждать, что не нужно этим заниматься.
— А с родными ваших пациентов бывают трудности? Что им приходится объяснять и рассказывать?
— Бывают ситуации, когда сам пациент уже принял диагноз, а родные ещё нет. Родственники проходят через те же стадии принятия, и когда пациент уже всё понял, его окружение часто ещё не приняло это до конца, иногда всё им кажется безнадёжным.
Им тоже нужны помощь и поддержка, ведь они покупают медикаменты, готовят специальную еду, если она нужна, общаются с лечащим врачом.
Безобидный вопрос родных «Как ты себя чувствуешь?» вызывает агрессию больного и ответ вроде «Ещё не умер». Болезнь не должна менять общение. Человек должен чувствовать, что он продолжает жить и чувствовать себя включённым в жизнь. Когда ему рассказывают о событиях из жизни, с ним советуются, прислушиваются к его мнению. Такие вещи отвлекают и дают чувствовать себя не таким больным.
Кроме того, у всех онкопациентов есть чувство вины. Как же так, они доставляют так много забот, вплоть до помочь им помыться, одеться, ходить. Не забываем и о материальной токсичности — лечение зачастую очень дорогое, и деньги ищут именно родственники.
— В чём особенности работы с паллиативными пациентами? Как вы поддерживаете их?
— Такие начинают сожалеть о том, что много работали, мало отдыхали, мало общались с близкими, что-то откладывали на потом. Они думают о тех, кого любят. Говорить об этом — тоже момент психологической поддержки. Важно не сколько ты проживёшь, а как проживёшь.
Ещё — боль и как с ней бороться. Как питаться, когда нет аппетита, интоксикация или когда опухоли мешают. Паллиативному пациенту хочется, чтобы было не больно и чтобы рядом
находился человек, с которым можно поговорить, который поймёт, выслушает. Иногда я себя чувствую священником, к которому приходят на исповедь.
Мечты о путешествиях или планы встретиться с родными, которые живут далеко, — это то, что, я считаю, стоит осуществить, если состояние позволяет. Некоторые пациенты идут на это, и я всегда прошу об этом рассказывать, чтобы радоваться вместе с ними.
— Какие признания людей вам запомнились сильнее всего?
— Был мужчина, который отказался от операции и приходил ко мне с сильными болями, признавался, что близок к самоубийству. Выяснилось, что в его жизни уже была попытка суицида, его чудом спасли.
Была женщина, которая просила подробнее рассказать про болезнь, потому что хотела оформить и оставить свой дом детям, находясь в полном сознании, но боялась, что поторопится и окажется на улице. Ей было важно знать, сколько времени у неё есть на самом деле.
Был один пациент, кстати, журналист, который дважды перенёс рак. В первый раз — рак лёгких, вылечить который ему помогли коллеги, которые привозили ему таблетки из-за границы. А во второй раз у него нашли рак прямой кишки, и стоял выбор — оперировать или нет. Он долго выбирал — соглашаться или нет, но от операции отказался. Оказалось, что он всю жизнь писал рассказы и собирался издать книгу. И он не только успел дописать их, но и напечатать. И подарить мне экземпляр.