Я очень люблю европейский средневековый эпос – песни, жесты, саги, романы. А самое мое любимое эпическое произведение - «Песнь о Нибелунгах».
Я понимаю, звучит странно. С чего бы мне – женщине, рожденной в конце XX века так любить это древнее суровое творение, наполненное описанием яростных битв, кровавыми распрями, убийствами и местью?
Честно говоря, тоже сначала удивлялась, когда при желании перечитать что-нибудь руки сами тянулись к истрепанному томику европейского эпоса.
А потом поняла, что это произведение помогает мне лучше понять людей Средневековья – моей любимой исторической эпохи.
Ведь «Песнь о Нибелунгах» только записана и приведена в единую литературную форму где-то около 1200 года. А сказания, мифологические мотивы, понятия и верования, легшие в ее основу, гораздо древнее.
Сюжет ее основан на историческом факте – разгроме в 436 или 437 году рейнского Королевства бургундов со столицей в Вормсе и гибели короля Гундахара (годы правления 406-436/437) с братьями.
Это был действительно разгром. Бургунды не ко времени и не к месту начали проявлять излишнюю активность и покусились на земли в римской провинции Белгика (формально империя еще существовала, и деление на провинции сохранялось, хотя во многих уже вовсю хозяйничали варвары). Это очень не понравилось Флавию Аэцию (около 390-454)– консулу и военачальнику Западной империи на службе у императора Валениниана III (правил в 425-455). Аэций сначала сам победил отряды бургундов и остановил их наступление, а через год Аттила (годы правления 434-453) то ли по собственному почину, то ли с подачи Аэция, во всяком случае, с его ведома и согласия, напал непосредственно на земли королевства и нанес бургундам сокрушительное поражение. По свидетельствам хронистов, погибло примерно 20 тысяч бургундов, остальные либо покорились власти гуннов, либо с разрешения Аэция переселились в Сабаудию (Савойю), где вскоре создали новое государство, известное более всего своим стремительным возвышением при короле Гундиохе (годы правления 436/437-473)и бесконечными распрями с франками уже при Хлодвиге Великом (годы правления 481/482-511) и его наследниках. Кстати, некоторые исследователи считают, что и эта бесконечная распря отразилась в эпосе, усматривая в Зигфриде короля рипуарских франков Сигиберта Хромого (?-507), современника Хлодвига, у которого были весьма запутанные отношения и с бургундами, и с королем салических франков.
Видимо, разгром и гибель одного из первых варварских королевств на территории империи (бургунды заключили федеративный договор с римлянами еще в 413 году) произвел на современников не меньшее впечатление, чем гибель готской державы Эрманнариха за полвека до этого (375 год). Во всяком случае, он нашел отражение в эпических произведениях практически всех германских племен и в сильно искаженном виде дошел до нас через исландские циклы о гибели Гьюкунгов и «Песнь о Нибелунгах», сочиненную на основе более древних сказаний, передававшихся 7 веков в устной форме.
Но сюжет – далеко не самое интересное в этом удивительном произведении. Поразительно другое: в эпосе словно бы спрессовались и смешались несколько эпох и мировоззрений, соединились вещи, казалось бы, несопоставимые, но, как понимаешь из прочтения, вполне уживавшиеся в сознании средневекового человека.
Попробуем разобраться.
Написана она, как я уже сказала выше, на рубеже XII – XIII веков. По мнению исследователей, автор жил где-то на Дунае между Веной и Пассау, т. к. географию этих мест он представляет гораздо лучше, чем географию Рейнской области и, тем боле, Исландии и Нидерландов.
Есть версия, что эпопея сочинена духовным лицом. Я вполне это допускаю. В эпоху Высокого Средневековья преимущественно клирики обладали доступом к источникам, эрудицией и возможностью тратить время на столь масштабные произведения.
Но тогда еще интереснее, потому религиозные вопросы в «Песни» не затронуты вообще. Бургунды – христиане постольку поскольку, Этцель – язычник, потому что он таким и был, и, женившись на христианке Кримхильде, он не обращается в истинную веру. Воообще тема христианских идеалов и добродетелей, необходимости принять истинную веру, в эпопее даже как-то не затрагивается.
Напротив, эпос наполнен суровой и мрачной героикой, скорее соответствующей эпохе Великого переселения народов, нежели Высокому Средневековью. Битвы в нем кровавы, месть беспощадна, герои горды и бескомпромиссны, не умеют прощать и сами не ждут пощады. Более того, мифологические мотивы, явления и персонажи, присутствующие на его страницах (заклятое золото Нибелунгов, его хранитель цверг Альберих, плащ-невидимка и неуязвимость Зигфрида, нечеловеческая мощь Брунгильды, вещие сестры) – все это пришло из далеких времен, когда германцы молились неистовому Вотану, приносили жертвы Фрейру, видели валькирий над полем битвы, верили в первобытную магию и неодолимую силу Судьбы, которой подвластны и люди, и боги.
Это все легко и свободно смешивается в эпосе с повседневностью жизни средневекового властителя – замком, в который съезжаются вассалы, постоянными войнами с соседями, пышными пирами, празднествами, турнирами, приемами именитых гостей, решением матримониальных вопросов.
Эта повседневность описана даже более красочно и пышно, чем то, что сегодня для нас гораздо интереснее – волшебство и приключения.
Почему же?
Да потому что среди средневековых читателей и слушателей вряд ли нашелся бы человек, не знающий, кто такой Зигфрид и какие подвиги он совершил, какая опасность таится в хранимом народом фейри золоте, не слышавший о непокорной валькирии Брунгильде, сомневающийся в реальности волшебного плаща или вещих сестер. Для них это – реальность, прекрасно уживающаяся с верой в Христа и жестокой, грубой повседневностью.
Как-то привычно говорить, что люди не меняются. Но читаешь «Песнь о Нибелунгах» и понимаешь, насколько его герои, автор и средневековые читатели непохожи на нас сегодняшних. Конечно, эпос – это некое идеальное представление о том, как должно быть. В реальности, разумеется, все было жестче и грубее. Но даже идеал – насколько он не согласуется нашим представлением о жизни.
Вот, например, описание бургундского королевского двора:
Взрастала под защитой трёх королей она.
Бойцов смелей не знала бургундская страна.
То были Гунтер, Гернот, млад Гизельхер удалый.
Сестру от всех опасностей любовь их ограждала.
Всем взяли — и отвагой и щедростью они,
И род их достославный был знатен искони.
Владели эти братья Бургундией втроём,
И многих гуннов Этцеля сразил их меч потом.
На Рейне в Вормсе жили с дружиной короли,
И верность нерушимо вассалы их блюли:
Не изменили долгу герои даже там,
Где смерть им уготовила вражда двух знатных дам.
Была в крещенье Утой их мать наречена.
Отец их Данкрат умер, и перешла страна
По праву и закону под власть его сынов.
А смолоду он тоже был грозою для врагов.
Могущественны были три брата-короля.
Служили им оплотом, как вам поведал я,
Богатыри-вассалы, привыкшие к победам,
Отважные воители, которым страх неведом.
Владетель Тронье Хаген, и Ортвин Мецский с ним,
И Фолькер из Альцая, что слыл бойцом лихим,
И Данкварт, храбрый витязь, брат Хагена меньшой,
И два маркграфа — Эккеварт и Гере удалой.
Начальником над кухней был в Вормсе Румольт смелый.
Следили он, и Синдольт, и Хунольт, чтоб имела
Дружина всё, что нужно для честного житья.
А сколько добрых воинов не называю я!
За чашника был Синдольт, воитель, полный сил.
Постельничим был Хунольт, конюшим Данкварт был,
И стольник Ортвин Мецский, его племянник славный,
С ним честь владык Бургундии оберегал исправно.
О том дворе блестящем, о тех богатырях,
О подвигах великих и доблестных делах,
При жизни совершённых отважными бойцами,
Я мог бы вам без устали рассказывать часами.
Отвага, щедрость, честь, верность - эти качества десятки раз упомянуты на страницах эпоса. Особенно, первые два.
Логично. В эпоху, когда каждый человек вынужден едва ли не ежедневно бороться за жизнь, почти невозможно быть трусом, отвага – одно из самых необходимых качеств. Верность - тоже. Без верных людей любой средневековый властитель не имел никакой реальной власти, вся его сила была основана на преданности вассалов. Да и на войне (которая в Средневековье была обыденностью), без верного друга, прикрывающего спину, никак. Ну а щедрость – куда же без нее. Известно, что средневековые магнаты не копили, а расточали богатство. Копить считалось недостойным. Золото нужно было, чтобы одаривать ими верных людей и просто гостей, укрепляя таким образом свою славу и репутацию.
А с каким удовольствием автор эпоса описывает наряды, оружие, украшения, как явно любуется ими. Ему не жаль на такие описания ни времени, ни воображения. Прямо как Гомеру на рассказ о доспехах Ахилла.
Вот, например, описание того, как Кримхильда шила Гунтеру, Зигфриду, Хагену и Данкварту платья для поездки в Исландию свататься к Брунгильде.
Сестре ответил Гунтер: «Мы едем вчетвером:
Я, Зигфрид, Хаген с Данквартом, лихим богатырём.
Всем четверым придётся, — запомни, королевна! —
Менять свою одежду три раза ежедневно,
И так мы будем делать подряд четыре дня,
Чтоб двор Брюнхильды в скупости не укорял меня».
Едва простились гости и удалились прочь,
Созвать велела свиту достойной Уты дочь
И отобрала тридцать отменных мастериц
Из множества сбежавшихся в покои к ней девиц.
Каменья понашили искусницы сперва
На шёлк из Цацаманки, зелёный, как трава,
И аравийский, белый, как первый снег зимой,
А ткань пришлось раскраивать красавице самой.
С умением и толком работа шла у них.
Покрыли этим шёлком меха зверей морских.
На те меха глядели бургунды как на чудо.
Но про одежду я сказал ещё не всё покуда.
Кримхильде привозили не раз издалека
Ливийский и мароккский тончайшие шелка.
Нашлось их в Вормсе больше, чем при любом дворе,
И было ничего не жаль для Гунтера сестре.
Казался слишком дешёв ей даже горностай.
Для тех, кто за невестой в заморский ехал край.
Для них был выбран бархат чернее, чем агат.
И в наши дни украсил бы бойца такой наряд!
Впрочем, ничего удивительного. Платье в Средневековье имело огромное значение – указывало на социальный статус, происхождение, сословную принадлежность и состояние человека. По платью можно было считать о незнакомце очень много информации, как и вообще по внешнему облику. Например, когда Зигфрид является ко двору Гунтера, его никто не знает, но облику все сразу понимают, что к ним пожаловал не простой гость:
Меж тем шепнули вормсцы владыке своему,
Что чужеземец знатный пожаловал к нему
Со свитой в пышном платье, в сверкающей броне,
А как их звать — не ведает никто во всей стране.
Осведомился Гунтер у всех, кто был кругом,
Откуда эти люди в уборе дорогом —
При каждом меч блестящий, широкий новый щит,
И был он раздосадован, что двор в ответ молчит.
Но встал тут Ортвин Мецский и королю сказал
(То был могучий воин и преданный вассал):
«Пускай мой дядя Хаген придёт и бросит взгляд
На незнакомых витязей, что у ворот стоят.
Уж он-то их узнает, ручаюсь в этом я.
Недаром он объездил все страны и края».
За Хагеном поспешно король послал гонцов,
И витязь прибыл во дворец с толпой своих бойцов.
Спросил с поклоном Хаген, что королю угодно.
«Явился в Вормс со свитой воитель благородный,
А кто он — неизвестно. Взгляд на пришельцев бросьте.
Быть может, вы нам скажете, откуда наши гости».
«Извольте», — молвил витязь, открыл окно во двор
И в удальцов приезжих вперил свой острый взор.
Их платьем и оружьем был Хаген восхищён.
Но понял, что в Бургундии не мог их видеть он,
И молвил: «Эти люди, откуда б ни пришли,
Иль королей посланцы, иль сами короли.
У них на славу кони, да и наряд хорош.
В них сразу знатных рыцарей по виду узнаёшь».
«Я вам, — добавил Хаген, — вполне могу ручаться,
Хоть и не проходилось мне с Зигфридом встречаться,
Что это он со свитой стоит перед дворцом.
Себя он сразу выдаёт и статью и лицом».
А вот еще один характерный эпизод по поводу платья. Ко двору Гунтера прибывают посланцы Этцеля. Они – шпильманы, то есть, незнатного происхождения. Но они – посланцы великого короля, а потому должны предстать перед властителем бургундов в подобающем наряде:
Тогда владетель Тронье был спешно призван в зал.
Он Вербеля со Свеммелем узнал и так сказал;
«То шпильманы лихие у Этцеля на службе.
Они в года былые со мною жили в дружбе
И присланы, наверно, к нам вашею сестрой.
В честь Этцеля примите их с любезностью большой».
Гонцы дворца достигли и въехали во двор.
Мир шпильманов столь гордых не видел до сих пор.
К приезжим подбежала толпа проворных слуг,
Чтоб вещи и оружие принять у них из рук.
Наряд дорожный гуннов был так богат, что в нём
Они могли бы тут же предстать пред королём.
Сочли послы, однако, что слишком он неярок,
И предложили челяди их платье взять в подарок.
На это меж бургундов охотники нашлись,
И пришлецы в такую одежду облеклись,
Что — головой ручаюсь — не слышал слыхом свет,
Чтоб был когда-нибудь посол роскошнее одет.
Но с не меньшим удовольствием и, кстати, знанием дела, автор описывает турниры и битвы – с гуннами, саксами и датчанами, вестфальцами и разными королями и феодалами на службе Этцеля.
Вот, например, рассказ о сражении бургундов с саксами:
Тут Гернот и бургунды вскочили на коней,
И поднял Фолькер знамя над головой своей.
За шпильманом могучим все устремились в бой.
Блистательное зрелище отряд являл собой.
Хоть тысяча, не больше, бургундов шли в набег
Да с ними нидерландцев двенадцать человек,
От пыли, взбитой ими, померк вокруг простор.
Щиты их золочёные огнём слепили взор.
Тем временем и саксы выстраивались к бою.
Мечи их отличались отменной остротою.
С врагом рубиться насмерть была готова рать.
Кому же земли с замками охота отдавать?
Вот их вожди воззвали к воителям: «Вперёд!»
Но тут на саксов Зигфрид ударил в свой черёд
Со свитой, в Вормс прибывшей с ним из родных краёв.
Немало обагрила кровь в тот день стальных клинков.
Разили Синдольт, Хунольт и Гернот наповал
Столь быстро, что датчанин иль сакс не успевал
Им доказать, как лихо умеет драться он.
Немало слёз тот бой исторг из глаз прекрасных жён.
Бесстрашный Фолькер, Хаген и Ортвин бились так,
Что с каждым их ударом ещё один шишак
Напитывался кровью и от неё тускнел.
Свершил и Данкварт доблестный немало славных дел.
Датчане тоже были в бою не новички.
В щиты вонзались с лязгом булатные клинки,
И ветер гул ударов над полем разносил.
Дрались, под стать союзникам, и саксы что есть сил.
Бургунды напирали на саксов и датчан,
Им нанося немало таких глубоких ран,
Что кровь, залив доспехи, стекала на седло.
Сражение у витязей за честь и славу шло.
Самое удивительное, что после столь яростного сражения немедленно затевается пир. Гунтер прощает королей, напавших на его владения, отпускает заложников без выкупа, лечит их раненных в своем замке, да еще и много дней подряд угощает за свой счет. И это считалось не только нормальным, но единственно правильным. По мнению автора «Песни» именно так должен вести себя настоящий государь.
А какое удивительное, непривычное для нас целомудрие: непобедимый, неустрашимый герой Зигфрид, только что сокрушивший целое войско (не в одиночку, разумеется, в этом отношении эпос все-таки не совсем оторван от реальности) робеет перед девушкой, в которую уже год тайно влюблен, и счастлив, когда Кримхильда прилюдно говорит ему несколько обычных вежливых слов. Для него это – награда:
Возвысил голос Гернот: «Мой господин и брат,
Здесь тот, кто всей душою вам услужить был рад,
И вы при всех за это должны воздать ему.
Вот мой совет, и слов своих назад я не возьму.
Пусть к Зигфриду Кримхильда с приветом обратится.
Подобная учтивость сторицей возместится.
Такую честь впервые сестра бойцу окажет,
И нас со славным витязем навеки дружба свяжет».
За нидерландцем Гунтер послал своих людей,
И был отыскан ими герой в толпе гостей.
«Ступайте к государю — перед лицом двора
Сегодня вас приветствием почтит его сестра».
Возрадовался Зигфрид, услышав эту весть.
Теперь он был не скорбью, а счастьем полон весь
При мысли, что Кримхильда с ним говорить должна.
Приветствовала дружески воителя она.
Предстал пред ней зардевшись прославленный смельчак,
А дочь почтенной Уты ему сказала так:
«Неустрашимый Зигфрид, примите мой привет».
И духом богатырь воспрял, надеждою согрет.
Он деве поклонился, и руку подала
Кримхильда нидерландцу и рядом с ним пошла,
На спутника украдкой бросая нежный взор.
Никто четы прекраснее не видел до сих пор.
Я утверждать не смею, считал иль нет герой,
Что руку пожимает она ему порой,
Но не могу поверить, что скрыть ей удалось
Любовь, которую в неё вселил отважный гость.
Ни ярким летним утром, ни в светлый день весенний
Не испытал воитель столь сладостных волнений,
Как в миг, когда бок о бок шёл с тою наконец,
Кого с такой охотою повёл бы под венец.
Но самое удивительное, как в этом эпосе отразилась древняя вера германцев в судьбу и понимание того , что принять ее вызов надо гордо, бесстрашно, в полной готовности.
Ведь Гунтер с братьями и особенно Хаген знали, что едут ко двору Этцеля на гибель, знали, что им приготовлена западня. Но у них и мысли не возникло повернуть обратно. Сначала, когда они только получили приглашение, Хаген угадал ловушку и попытался отговорить государя. Но едва его обвинили в трусости, сразу стал активнее всех готовиться к поездке, ибо такое подозрение для воина страшнее смерти:
Меж тем король бургундский со всех концов страны
Своих друзей ближайших созвал держать совет,
Что лучше и разумнее — поехать или нет.
Знатнейшие меж ними уверили его,
Что к Этцелю он должен прибыть на торжество.
Лишь Хаген, разъярённый, как никогда дотоль,
Сказал вполголоса: «Мы все погибнем там, король.
Сестры остерегаться по гроб вам надлежит:
Немало претерпела она от нас обид.
Собственноручно мною убит её супруг,
А вы на праздник к Этцелю решились ехать вдруг!»
Король в ответ: «Что было, того не будет вновь.
Кримхильда возвратила родным свою любовь,
Когда в знак примиренья мне поцелуй дала.
Нет, друг мой Хаген, лишь на вас она быть может зла».
Угрюмо Хаген бросил: «Словам послов не верьте,
Обид не позабудет она до самой смерти.
Вам потерять придётся у гуннов жизнь и честь.
Всем нам супруга Этцеля тайком готовит месть».
Не согласился Гернот с ним и на этот раз:
«Страшиться мщенья, Хаген, причина есть у вас,
Но то, что вы боязни за жизнь свою полны,
Ещё не значит, что сестры мы избегать должны».
Млад Гизельхер добавил: «Коль скоро за собою
Вы знаете провинность перед моей сестрою,
Останьтесь здесь, на Рейне, а нас сопровождать
Поедут те, кто никогда не смел ей досаждать».
Вскипел владетель Тронье: «В край Этцеля дорогу
Получше, чем другие, я знаю, слава богу,
И в этом убедитесь вы, государь, вполне,
Коль с непреклонностью такой внять не хотите мне».
«Не страшны сны дурные, — воскликнул Хаген гордо, —
Тому, кто служит долгу и чести верен твёрдо.
Поэтому на месте владыки моего
Я постарался б тотчас же отбыть на торжество.
Отправиться к Кримхильде мы все отнюдь не прочь.
У ней найдётся дело любому, кто охоч
Во имя государя отвагою блеснуть».
Потом он горько пожалел, что торопился в путь.
Конечно, Хаген дал бы совет совсем иной,
Когда б не донял Гернот его насмешкой злой.
Тот бросил: «Хаген помнит, кем Зигфрид был убит,
Вот и боится, что он сам Кримхильдой не забыт».
Владетель Тронье вспыхнул: «Нет, страх неведом мне.
Коль скучно, государи, вам жить в родной стране,
Последовать за вами я к Этцелю готов».
Немало изрубил он там и шлемов, и щитов.
А когда Хаген после встречи с вещими сестрами убеждается в своих подозрениях, он не только не останавливает спутников, но даже напротив – разбивает борта лодки, на которой бургунды переправились через Дунай, чтобы никто не смог вернуться обратно:
Едва была поклажа на сушу снесена,
Владетель Тронье в щепы разнёс борта челна
И отогнал подальше от берега его
К большому изумлению отряда своего.
Спросил в смятеньи Данкварт: «Что ты наделал, брат?
На чём же мы поедем, когда на Рейн назад
Из королевства гуннов нас Гунтер поведёт?»
Но Хаген не сказал ему, что за удел их ждёт.
Он только молвил: «Судно я изломал сейчас,
Чтоб ни один предатель, коль есть такой меж нас,
Покинуть не решился товарищей в беде.
Пусть знает: трусу всюду смерть — и в сече, и в воде».
Да и у всех остальных, когда владетель Тронье открывает им предсказание вещих жен, даже мысли не возникает избегнуть своей участи:
Когда все оказались на правом берегу,
Спросил державный Гунтер: «Кого же я могу
Проводником назначить в чужой для нас стране?»
Могучий Фолькер вызвался: «Доверьте это мне».
На это молвил Хаген: «Молчать прошу я всех!
Сначала мненье друга послушать вам не грех.
Плохую весть сегодня принёс я, господа.
Не будет нам в Бургундию возврата никогда.
Мне поутру открыли две вещие жены,
Что все мы на чужбине найти конец должны,
И я предупреждаю сородичей своих:
Готовьтесь дать отпор врагам — у нас немало их.
Я думал, что вещуньи ввели меня в обман,
Когда они сказали: «Из вас лишь капеллан
Живым домой вернётся», но то была не ложь —
Его хотел я утопить, а он не сгинул всё ж».
Известье облетело мгновенно все ряды.
Герои побледнели в предчувствии беды.
Легко ли, направляясь на празднество к друзьям,
Услышать неожиданно, что ты погибнешь там?
С нашей точки зрения – безумие. А они не могли поступить иначе. И дело совсем не в том, что Хаген ждет для них с королями справедливой расплаты за убийство Зигфрида и присвоение клада. Напротив, в тексте указано, что владетель Тронье ничуть не раскаивается, хоть и признает преступление:
Был душам их высоким неведом страх совсем,
И не вставать решили они ни перед кем.
Но тут Кримхильда вышла к ним наконец во двор
И завела с бургундами недобрый разговор:
«Кто вас, надменный Хаген, зазвал в мои края?
Ужель вы полагали, что позабыла я,
Как из-за вас страдала в прошедшие года?
Лишились, видно, вы ума, коль прибыли сюда».
«Никем, — ответил Хаген, — не зазван к вам сюда я,
А лишь по долгу чести на пир сопровождаю
Трёх королей бургундских, чей верный я вассал.
В любой поездке и досель я их сопровождал».
Она сказала: «Хаген, признайтесь сей же час,
Известно ль вам, за что я так ненавижу вас.
Вы Зигфрида убили, супруга моего.
До смерти не устану я оплакивать его».
«Давно мне всё известно, — Кримхильде молвил он. —
Да, я тот самый Хаген, кем Зигфрид был сражён.
Его собственноручно я смёл с лица земли
За то, что бранью вы до слёз Брюнхильду довели.
Расчёта, королева, мне отпираться нет.
Лишь я один — виновник всех ваших прошлых бед
И хоть сейчас за это ответ держать готов.
Пусть тот, кто мне отметить решил, отметит без лишних слов».
Дело в ином отношении к жизни и смерти, иных приоритетах. Жизнь для них не была главной ценностью, жить с клеймом труса, уклониться от судьбы было страшнее и позорнее. А славная смерть в неравной схватке да еще в ситуации, когда их заманили в ловушку, когда они - жертвы коварства, словно бы смывала все грехи. Если в первой части песни автор сочувствует Кримхильде, ее горю и беззащитности, то во второй части иначе, чем «безжалостная женщина», «ведьма», он ее не называет и всячески осуждает, а бургундов – и братьев-королей, и Хагена искренне оплакивает и пишет о них с явной симпатией:
«Увы! — воскликнул Этцель с горячими слезами. —
Убит рукою женской храбрейший меж мужами,
Превосходил отвагой он всех, кто носит щит,
И смерть его, хоть он мой враг, мне совесть тяготит».
А Хильдебранд промолвил: «Себе я не прощу,
Коль за бойца из Тронье сполна не отомщу.
Пусть даже я за это погибну в свой черёд,
Та, кем был обезглавлен он, от кары не уйдёт».
Старик, пылая гневом, к Кримхильде подскочил.
Мечом своим тяжёлым взмахнул он что есть сил.
Она затрепетала, издав короткий крик,
Но это ей не помогло — удар её настиг.
Жену владыки гуннов он надвое рассёк.
Кто обречён был смерти, тот смерти не избег.
Стенал в унынье Этцель, и Дитрих вместе с ним,
Скорбя по славным ленникам и родичам своим.
Бесстрашнейшим и лучшим досталась смерть в удел.
Печаль царила в сердце у тех, кто уцелел.
Стал поминальной тризной весёлый, пышный пир.
За радость испокон веков страданьем платит мир.
Сказать, что было дальше, я не сумею вам.
Известно лишь, что долго и дамам и бойцам
Пришлось по ближним плакать, не осушая глаз.
Про гибель Нибелунгов мы окончили рассказ.
Сколько раз читала эту вещь, а все равно мало. Что-то есть завораживающее в этих строках. Может, они тоже наполнены древней магией? Или эти герои, столь чуждые нам, по-своему так привлекательны, что хочется хоть чуточку приблизиться к их удивительному, странному и своеобразно красивому миру.