Дела, которые делают интеллектуально искушенные религиозные верующие, на самом деле похожи на те, которые интеллектуально искушенные мыслители (верующие или не верующие) делают для своих взглядов на противоречивую политическую деятельность, этические решения или даже спекулятивные научные теории. Здесь, как и в религии, у противоборствующих сторон есть аргументы, которые они считают правдоподобными, но другая сторона отвергает. Атеизм может быть интеллектуально жизнеспособным, но он требует собственных аргументов и не может просто ссылаться на отсутствие решающих для религии доказательств. Кроме того, если у самих атеистов нет явных доводов в пользу отрицания теистической религии, то агностицизм (сомневающийся как в религии, так и в атеизме) остается жизнеспособной альтернативой. Аргумент о бездоказательности атеизма терпит неудачу.
Остается еще многое сказать о статусе религиозного знания, подробно рассматривая дела за и против различных религиозных притязаний. Моя собственная точка зрения заключается в том, что агностицизм часто будет лучшей позицией в отношении претензий к религиозному знанию (как религиозному, так и атеистическому). Но моя нынешняя озабоченность заключается в том, чтобы подчеркнуть, что, даже если оно не соответствует знаниям, религия может быть важным источником понимания.
Неверующие - как и многие сами верующие - полагают, что без основы религиозного знания нет никакой основы для плодотворного религиозного взаимопонимания. Но так ли это на самом деле? Возможно ли иметь понимание без знания? Здесь будут полезны некоторые размышления о границах науки, нашей парадигмы знания.
Вполне возможно, что физическая наука в конечном итоге даст нам полное представление о реальности. Она может, то есть, дать нам причинно-следственные законы, которые позволяют нам предсказывать (вплоть до пределов любой квантовой или подобной неопределенности) все, что происходит во Вселенной. Это позволит нам полностью объяснить вселенную как причинную систему. Но есть аспекты нашего опыта (сознание, личность, моральные обязательства, красота), которые могут быть не просто частями причинно-следственной системы. Они могут, например, иметь значения, которые не сводятся к причинно-следственным связям.
Это очевидно для морально-эстетических смыслов: даже полный отчет о причинно-следственном производстве действия не скажет нам, что оно хорошее или красивое. То же самое верно и для семантического смысла. Возможно, мы сможем предсказать точную физическую конфигурацию письма в тексте, который через миллион лет будет составлен на совершенно неизвестном нам языке. Глядя на эту конфигурацию, мы все равно не сможем понять текст.
Точно так же, хотя в настоящее время у нас нет ничего похожего на полное причинно-следственное описание сознания, у нас есть довольно хорошее представление о том, как будет выглядеть такое описание с объективной точки зрения третьего лица, глядя на мозг, как на еще одну физическую систему. Но мы почти не представляем, как включить в такой рассказ субъективный взгляд от первого лица на наш конкретный опыт: каково это (изнутри) видеть цвет, слышать симфонию, любить друга или ненавидеть врага.
Из этого, однако, не следует, что мы не имеем возможности понять эти переживания. Не только наша повседневная жизнь, но и искусство, литература, история и философия способствуют такому пониманию. Сказать, что, помимо лучших современных результатов, скажем, неврологии, у нас нет понимания пережитого от первого лица, просто абсурдно.
У каждого способа понимания есть своя онтология, мир сущностей, с точки зрения которых он выражает свое понимание. Мы можем понять сексуальность через Дон Жуана, Эмму Бовари и Молли Блум; ужас войны через образы "Герники"; наше невротическое поведение через фрейдистские движения и комплексы; или самообман через бытие Сартра для себя, даже если мы убеждены, что ни один из этих сущностей не найдет места в окончательном причинно-следственном отчете науки о реальности. Точно так же можно понять наше переживание зла на языке Книги Иова, любви на языке Евангелия от Иоанна, греха и искупления на языке Посланий Павла.
Вина многих, отвергающих религиозные онтологии из рук в том, что они не имеют никакой ценности, если они не выражают знания о причинно-следственных механизмах мира. Многие верующие виноваты в том, что думают, что понимание этих онтологий должно быть связано с тем, что они выражают такое знание.
Как и в случае с нравственностью, нет никакого исключительного или непогрешимого способа понимания, религиозного или иного. Религии должны, и все чаще, принимать другие способы понимания и пытаться интегрировать их со своими собственными. Выражения религии в искусстве и поэзии (фра Анджелико, Джон Донн), всегда подразумевали именно это.